Время пройдёт, и ты забудешь все, что было

Ричард дышал прерывисто, уже не пытаясь сопротивляться. Его впервые пронзил животный, парализующий страх. Он чувствовал, как его бьет крупная дрожь, как бесконтрольно трясутся пальцы, судорожно вцепившиеся в холодный мокрый снег. Его тело, до этого напряженное в борьбе, теперь обмякло, стало чужим и непослушным. Он ощущал, как липкий пот покрывает лоб, как бешено стучит сердце, словно пытаясь вырваться из груди. Во рту пересохло, а в голове пульсировала лишь одна мысль. Это конец. Земля уходила из-под ног, все звуки приглушились, словно он находился под толщей воды. Он чувствовал только давящую тяжесть русского солдата и холодное дыхание смерти, надвигающееся с каждым мгновением. И вдруг… Выстрел. Оглушительный, резкий. Ричи не сразу понял, что произошло, почему с него спал огромный коренастый груз. Он приоткрыл глаза и увидел, что солдат лежит на боку и коротко вздрагивает в последних судорогах. Тозиер гулко сглотнул, сделав выдох, и попытался приподняться. Его самого пронзила острая боль; он приоткрыл рот и почувствовал, как по подбородку стекает накопившаяся там кровь. Он сплюнул ее на снег и поморщился, затем прощупал форму и увидел, как его длинные худые пальцы окрашиваются алым. Голова закружилась, и его охватила паника. Что делать? А потом… он увидел его. Того самого парня, которого когда-то спас. Это он убил своего товарища. Он убил своего… Липкая алая струя проступала сквозь пальцы. Ричи кое-как отполз к ближайшему дереву, опираясь на локоть, и из последних сил прижал ладонь к кровоточащей ране на боку. Каждый вдох отзывался острой болью, словно ударом раскаленного ножа. От боли хотелось выть, плакать и кричать. Но он лишь стиснул губы и из-под длинных ресниц смотрел на солдата. Вдруг тот целится в него. Заслуженно. Ричи должен был погибнуть еще тогда. Может, тот ошибся? Хотел выстрелить в Ричи, но случайно попал в своего? Его собственный голос дрожал и срывался, по щекам текли вынужденные слезы. Ответить не было сил. Это был его выбор. Он кивнул на вопрос немного неуверенно, но этого оказалось достаточно — солдат подошел ближе и помог ему встать на ноги. Ричи держался за него, как за последнее настоящее спасение. Дышать правильно не получалось, изо рта вырывались лишь слабые хрипы. Ричи — предатель, переступивший через все принципы, связавшись с тем, кого должен был убить при первой встрече. Но, оказывается, даже на войне находятся люди, готовые помочь, даже если они — потенциальные враги твоей нации. Ричи пощадил этого парня лишь потому, что ему самому до смерти надоели бессмысленные смерти. А этот солдат? Он убил своего товарища, собрата. Ради чего? Он не помнил, как они добрались до деревушки. Сознание ускользало по дороге, оставляя после себя лишь обрывки воспоминаний: тропинка с тающим снегом, капельки крови, влившиеся в белизну, запах смерти, покосившиеся, порушенные домики, обломки заборов и лавок… Потом он очнулся в каком-то доме. Полумрак, запах печки, большой стол с лавкой, икона в углу – всё это казалось нереальным. Не верилось, что это место заброшено. Ричи задержал взгляд на лике святой. Он видел в нем угрозу, намёк на то, что ему здесь не место. Он вырос в стране, где вера была чем-то далеким и чуждым, а теперь, почти умирая на чужой земле, он взирал на образ, который, казалось, смотрел на него с немым укором, состраданием и жалостью. Он чувствовал, как сознание начинает уплывать. Мир вокруг мерк, звуки становились все тише и приглушеннее. Его уложили на кровать, стали снимать немецкий китель — грубую серую ткань, пропитанную потом, кровью и едким запахом пороха. Китель, символ его принадлежности к ненавистной идеологии, теперь лежал где-то в стороне, словно сброшенная змеиная кожа. Внезапно острая, жгучая боль вновь пронзила бок. Ричи судорожно дернулся, едва сдержав крик. Кто-то прижигал рану чем-то острым и обжигающим. Ядовитая жидкость разъедала плоть, но давала призрачную надежду на спасение. Он до боли впился зубами в собственный язык, но из горла все равно вырывались хриплые стоны. Он зажмурился, стараясь забыться, уйти от реальности, боли. Где-то рядом звучали успокаивающие русские слова, тихий, участливый шепот. Это немного отвлекало. Пока что. А что будет потом? Ричи прикрыл глаза, чуть приоткрыв рот и дыша прерывисто. Парень заботливо протер ему лицо, руки и шею, что было неожиданно и удивительно. Солдат поднес кувшин к его губам. Ричи пил, жадно захлебываясь. Вода в их штабе закончилась дней пять назад, а новое поступление ожидалось не скоро. Живительная влага возвращала его к жизни, наполняла уставшее тело силами. Ему дали и хлеба. Ричи сначала взглянул на него, а потом взял дрожащими пальцами, чувствуя, как непослушные конечности предательски выдают его слабость. Он откусил маленький кусочек и жевал медленно, стараясь насытиться. Горло саднило от боли, каждый глоток давался с огромным усилием. Парень смотрел на него, пока тот, измученный, опускался на деревянный стул у стола. Им обоими владели жалость и обида — каждый на себя самого. Этот солдат убил своего товарища. Безжалостно, грубо. А сейчас сидел рядом, явно костя себя за содеянное. Ричи через силу привстал, не желая казаться слабым. Он выдохнул и провел израненным языком по нижней губе, слизывая кровь. — Я Ричард, — хрипло и тихо проговорил он по-русски. — Спасибо за помощь. Он посмотрел на парня, а потом стыдливо отвел взгляд. — Но не нужно было. Лучше бы твой товарищ прикончил меня, и тебе бы не пришлось становиться убийцей своих… — проговорил Тозиер с небольшими заминками (все-таки ставить слова в правильном порядке, в верную форму было еще тяжеловато). В этот момент русский язык казался ему куда роднее немецкого. Будто он всегда говорил на нем у себя дома (по крайней мере, с мамой!). Их связывала война. Выгодная взаимопомощь, о которой Ричи теперь жалел. Ничего более. — А что это на стене? — спросил Ричи, указывая дрожащим пальцем на икону и запихивая в рот еще немного хлеба, медленно пережевывая. — И… Почему ты спас меня? Разве тебе не противно сидеть прямо сейчас рядом со мной, нацистом? Если я помог тебе тогда, почему ты уверен, что я не убью тебя сейчас? Тишина. Глупый вопрос. Но Ричарду было интересно. И, конечно, ему не хотелось убивать человека, которому он помог. Человека, который оказался настоящим, живым и не прогнувшимся под советскую идеологию, что каждый фашист — злодей. Если фашист, то обязательно убийца.