Осколки Титана

Глава 9. Болеутоляющее из правды

Воздух в медблоке пах стерильностью и медикаментами, смешиваясь и оседая на лёгких, но теперь к нему примешивался сладковатый аромат латте с карамелью, который принесла Мэй. Питер сидел, подпираемый подушками, и с видимым усилием пытался управляться с круассаном одной рукой. Вторая была зафиксирована повязкой. Тони стоял у окна, делая вид, что изучает данные о протоколах «Щита», плавающие на его голопаде. Но его взгляд раз за разом возвращался к Питеру. К тому, как он морщится от боли при каждом неловком движении, как тень от былого ужаса всё ещё лежит в глубине его глаз. Мэй, уловив напряжение, решила его разрядить по-своему. — Знаешь, — начала она, отставляя свой стакан. — Когда ты был маленький и у тебя поднималась температура, ты требовал, чтобы я включала тебе «Большой побег» и делала бутерброды с джемом определённым способом. Критиковал, если корочка была неправильно обрезана. Питер покраснел. — Тётя Мэй, нет… — О, ещё как! — она подмигнула Тони. — Он был ужасным пациентом. Капризным и требовательным. А теперь лежит тут, весь такой стоический, и делает вид, что у него ничего не болит. — У меня ничего и не болит, — соврал Питер, и тут же его лицо исказила судорога, когда он попытался подвинуть ногу. Тони фыркнул, отложив голопад. — Да брось, Паучок. Твой метаболизм выводит анальгетики быстрее, чем тётя Мэй успевает их поднести. Это должно быть ад. — Вполне терпимо, — упрямо буркнул Питер, откусывая круассан. — Пятница, — Тони обратился к потолку. — Активируй протокол «Плюшевый мишка». Уровень два. — Что? — удивлённо спросил Питер. Из динамиков мягко полилась негромкая, инструментальная музыка. Свет приглушился ещё на несколько процентов, а голографический экран на стене ожил, показывая кадры с камер наблюдения из Куинса — люди шли по своим делам, дети играли в парке. Идиллическая, мирная картина — Это что? — Питер смотрел то на экран, то на Тони. — Система отвлечения и релаксации, — сухо пояснил Тони. — Для тех, кто слишком упрям, чтобы признать, что им больно. Уровень один — дурацкие сериалы. Уровень два — звуковая и визуальная терапия. Уровень три — принудительное введение седативных. Не доводи до третьего, я не шучу. Мэй смотрела на это с улыбкой, в которой читалась благодарность. — Знаете, я пойду позвоню ещё кое-кому с работы, — она поднялась и вышла, снова оставив их одних. Музыка заполнила паузу. Питер перестал бороться с круассаном и откинулся на подушки, его взгляд блуждал по мирным улочкам на экране. — Спасибо, — тихо сказал он. — Это… приятно. — Не за что, — Тони подошёл и сел в кресло рядом с кроватью. — Просто очередной мой заговор с целью поработить человечество с помощью амбиентной музыки. Питер слабо улыбнулся, но его глаза были серьёзными. — Я помню обрывки. Там, под завалами. Мне было страшно. Но не так, как на Титане. Тогда было хуже. Потому что я исчезал один. А тут… — он замолчал, глядя на свои руки. Тони замер. Он боялся этого разговора, но знал, что он неизбежен. Перед глазами пронеслась та самая картина, как паучок цеплялся за него, исчезая на его руках… — Я ведь не умру… Правда не умру? Ну пожалуйста! Пожалуйста, я не хочу.. Я не хочу… Простите.. — А тут? — мягко подтолкнул он, сбрасывая наваждение. — А тут я знал, что вы там. Снаружи. Что вы меня найдёте. Что не оставите, — Питер посмотрел на него, и в его взгляде была та самая, обескураживающая прямота. — Я просто должен был продержаться. Тони почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Эта слепая, безоговорочная вера была для него тяжелее любой брони. — Я чуть не опоздал, — хрипло выдохнул он, отводя взгляд. — Я был скован. Я… Я видел, как ты держал этот фасад. Видел, как он рухнул. — Его голос дрогнул, и он замолчал, сжимая кулаки. Питер внимательно смотрел на него. — Но вы не опоздали. Вы никогда не опаздываете. — Этого недостаточно! — Тони резко поднялся, его металлическая рука издала тихое шипение. Он прошёлся по палате. — Недостаточно просто быть вовремя! Нужно было предвидеть, нужно было не дать тебе вообще туда полезть! Я… Он оборвал себя, снова повернувшись к Питеру. Тот смотрел на него не с упрёком, а с пониманием, которое было невыносимым. — Вы не можете контролировать всё, мистер Старк, — тихо сказал Питер. — И вы не можете контролировать меня. Я принял решение. Как вы принимаете свои. Иногда они… оказываются правильными. Иногда нет. Но это мой выбор. Тони замер, поражённый. Это был уже не тот восторженный подросток, который смотрел на него с обожанием. Это был молодой человек, познавший боль и смерть и принявший свою судьбу. — Твой выбор чуть не убил тебя, — прошептал Тони. — Зато спас вас и тех людей, — парировал Питер. Его взгляд стал твёрдым. — И я бы сделал это снова. Тишина повисла между ними, нарушаемая только тихой музыкой протокола «Плюшевый мишка». Тони смотрел на него, и все его барьеры, все стены, которые он так тщательно выстраивал, дали трещину. Он медленно подошёл к кровати и снова сел. Его движения были лишены привычной резкости. — Я знаю, — сдался он. — Чёрт возьми, я знаю. Именно это меня и пугает больше всего. Он не смотрел на Питера, а разглядывал узор на больничном одеяле. — Когда я увидел, что ты исчез… на Титане… — он сглотнул. — А потом, когда вернулся и увидел тебя живым… Я думал, что больше никогда не почувствую ничего подобного. Я ошибался. Потом эта история с камнями бесконечности и вот снова ты пострадал. Flashback Первое, что он помнил после щелчка, — жгучая пустота там, где ещё недавно была рука. Металл, холодный и чужой, вжился в его тело, и каждый нерв кричал от непривычного веса. Он открыл глаза и увидел белый свет медблока. Веки были тяжёлые, дыхание — прерывистым. — Сэр, — шепнула Пятница. — Вы живы. Он не сразу поверил. Он должен был умереть. Щелчок должен был стереть его вместе с Таносом. Но он лежал здесь, живой… а через стекло видел другую капсулу. Там был Питер. Бледный, весь в трубках и датчиках. Его лицо казалось чужим, изломанным, и каждая линия на мониторе говорила: он платит цену, которую должен был заплатить Тони. Месяц восстановления. Месяц, когда он учился заново двигать пальцами металлической руки и каждый раз чувствовал тошнотворную пустоту там, где раньше была плоть. И месяц, когда он каждый день приходил к стеклу палаты Питера и ждал, что его ресницы дрогнут. Это время стало самым долгим в его жизни. И самым страшным. Потому что тогда он понял: потеря конечности — ничто, по сравнению с возможной потерей его. Питер не говорил ничего. Он просто слушал, затаив дыхание — Я не могу… — Тони сжал переносицу пальцами. — Я не могу быть причиной твоей боли, Питер. Ты не должен бросаться под удар ради меня. Понимаешь? Твоя жизнь… она бесценна. «Я не могу потерять тебя снова» Последняя фраза так и осталась непроизнесённой, повиснув на кончике языка каплей яда. Он рискнул поднять взгляд. Питер смотрел на него, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения. Только тихая, непоколебимая уверенность. — Она моя, — просто сказал он. — И я сам решаю, ради чего ею рисковать. Тони не нашёл, что ответить. Он просто сидел, побеждённый, сломанный и странно… освобождённый. Его рука, живая, сама потянулась и накрыла руку Питера, лежавшую на одеяле. Мужчина почувствовал под пальцами тёплую кожу, биение пульса на запястье. Питер перевернул ладонь и сжал его пальцы. Протокол «Плюшевый мишка» тихо играл на фоне. Никто из них не произнёс ничего громкого. Не было признаний, не было страстных речей. Была только тихая, хрупкая, обретённая в боли правда, витавшая в воздухе между ними. И для Тони этого пока что было достаточно.