Чистый звук

Больная голова, слабость, першение в горле… В этот день Антон уполз в общагу, даже не зайдя перед этим в магазин, хотя нормальной еды в его берлоге точно не было. Но и голода тоже не было, несмотря на отсутствующий обед и скудный завтрак с утра. О скрипке речи не шло — силы покинули уставшего парня. Придя в старую комнату, Шастун сначала терпеливо разложил вещи по местам, сходил в душ и только потом улёгся в кровать. Хорошо, что на учёбу пока не надо. Сон пришёл быстро, но перед этим парень явно успел почувствовать у себя температуру.

***

Утро было тяжёлым, неподъёмным, смутным и тёмным. Встал Антон только к половине двенадцатого. Голодный, горячий и уставший. Было очевидно, что приболел, но как ему с этим состоянием справляться, он не знал. Раньше мама просто оставляла дома, поила чаем и разрешала смотреть мультики в зале. Теперь рядом нет ни мамы, ни чая, ни мультиков. Даже попросить о помощи некого — сосед всё ещё в отъезде из-за неучебных дней. Оставалось справляться самому. А ведь у него даже простого обезбола нет… — До работы три часа. Что ж, — глубоко вздыхает Шастун, предвидя насыщенную жизнь до его ненасыщенного рабочего дня.

***

Первым делом мальчишка умылся, оделся и вышел на улицу. У него было две цели: аптека и продуктовый. В аптеке взял только то, в чём был уверен, а это градусник, жаропонижающее, обезболивающее и рассасывающиеся сладкие леденцы от боли в горле. В магазине же взял травяной чай, десяток яиц, три упаковки доширака и пару творожных сырков. Он был уверен, что больше яичницы в него этим утром-днём ничего не влезет, а остальное купил скорее про запас и по привычке. Решил, что после поликлиники уже зайдёт за булочкой, если захочется. Готовить что-либо сил и желания не было совершенно. Дома Шастун, как взрослый и самостоятельный парень, разложил продукты и померил температуру. Тридцать семь и семь скорее повеселило, чем расстроило — три плюс семь равно десять, а семь вообще счастливое число, тут ещё и в двойном объёме. Яичницы в итоге не случилось. Случились чай, сырок, таблетка от горла (одна — в рот, две — в карман) и сборы в поликлинику. План под названием «не дай понять Попову, что болеешь» был прост и не совсем надёжен. Немного задержаться, опоздать, вбежать и быстро начать работать — без разговоров. Другого выхода Антон не видел.

***

— Антон! — грозит главврач, стоит мальчишке забежать в коридор поликлиники в начале четвёртого. — Простите-извините-здравствуйте-бегу! — тараторит парень и на повороте, чуть не падая, влетает в уборочную. — Аккуратнее, — вздыхает брюнет и продолжает работать.

***

Мытьё полов и плинтусов как никогда раздражало, бесило, огорчало и выматывало. Почему? Потому что оно требует постоянных наклонов, голова то вверх, то вниз, то поднята, то опущена. И такие качели совершенно не облегчали головную боль, наоборот, — усиливали. Руки уставали, спина деревенела, в глазах плыло от возни тряпкой, ещё и антисептический раствор бил по обонянию. Но всё это, в целом, можно отнести к особенностям человека профессии уборщика. А вот самочувствие Антона можно отнести к особенностям человека болеющего. Горло с самого утра болит в несколько раз сильнее, а вот покашливания пропали. Появилась явная ломота в мышцах, которая теперь за ручку ходит со слабостью и отсутствием сил. Очень хочется просто взять и отпроситься домой, но не говорить про болезнь, сказать, что дела срочные появились: кошка рожает тридцать котят, одногруппник на дереве в лесу застрял, день рождение у рыбки по линии прадеда старого друга, да что угодно! Вот только кто ж его отпустит по таким «срочным делам». Арсений Сергеевич может и добрый, но точно не дурак. И ложь поймёт, и плохое самочувствие распознает. Придётся работать. А прошло только полчаса…

***

Через пару часов, когда Арсений выходит из своего кабинета уже в пальто и собирается отнести ключ на вахту, на ярком диванчике обнаруживается его юный музыкант-уборщик. Сам он сидит сгорбившийся, навалившись на подлокотник, и держится ладонью за лоб. Рядом ровно стоят швабра с ведром. — Эй, ты чего пригорюнился? — спокойно подходит мужчина. — Пригорюнился, — усмехается парень, не открывая глаз. Рядом проминается диван — возле опустился главврач, — Арсений Сергеевич, ну и слово вы откопали. — Хорошее ведь слово. Только ответа я не слышу. М? — настаивает Попов, разглядывая подростка, — Не плохо тебе случайно? — Кому? Мне? Нееет! Мне супер, — бодро отвечает Антон, всего на пару секунд взглянув на старшего. — А чего сидишь тут такой выжатый? Бледный, за голову держишься. Закружилась? — врач остаётся серьёзным, несмотря на полученный позитивный словесный ответ. — Угу… Ой! В смысле, нет, не закружилась! — парнишка случайно в полусонном состоянии выпаливает правду, а последующая ложь с перепугу звучит уж слишком фальшиво. — Понятно, — тянет Арсений, мягко подбирая с дивана свободную руку мальчишки, — Ну-ка, сидим тихонько, — он наигранно хмурит Шастуну брови, находит на запястье пульс и, поглядывая на часы, считает удары, — Угу… Давление бы мне твоё узнать по-хорошему. Голова сейчас болит? Дышишь как? А давно кушал, Антош? А сам Антоша всю минуту сидит в оцепенении, с широко открытыми глазами, не в состоянии пошевелиться. Ему посчитали пульс. Медицинская процедура. Он напуган. Ему не нравится. Арсений Сергеевич врач. Страшный и строгий. Даже без халата. Он умный, он знает. Он хочет что-то сделать. Он спрашивает про голову. И про еду. Антону страшно. Он не хочет. Но пошевелиться или сказать хоть что-то крайне сложно. — Господи, да ты ещё белее стал, что ли? Антон? Отвечай мне, пожалуйста. Или я сейчас в скорую позвоню, — переживающе заключает Попов, крепко обхватывая детское запястье. — Не надо! Не надо, я в порядке, — твердит парнишка, чуть замедленно и невнятно. — Да я вижу, в каком ты порядке, — вздыхает брюнет, не отрывая глаз от подростка, — Антон, я помочь хочу. Расскажи, пожалуйста, что с тобой случилось? — Ничего не случилось, Арсений Сергеевич. Устал, — мальчишка откидывается на спинку дивана, продолжая быть зажатым внутри сам своим же страхом. Напряжение было колоссальным. — Устал, — повторяет мужчина и прикладывает ладонь ко лбу паренька, — Ну температура у тебя, музыкант ты мой. Пошли в кабинет ко мне, — врач решительно встаёт, но с дивана слышится жалобное несогласие. — Не пойду я, — тихо говорит Шастун, возвращаясь в положение сидя. Он тянется за шваброй. — Почему? — удивляется брюнет, — Ты же плохо себя чувствуешь, а у нас в поликлинике принято помогать тем, кто плохо себя чувствует. Даже если ты сейчас скажешь, что чувствуешь себя хорошо, я не поверю — лоб-то у нас горячий, — Арсений внезапно перешёл на ласковый тон, перед этим опустившись перед мальчишкой на корточки. — Я хорошо себя чувствую. А лоб нагрел своей же ладонью только что, — с непонятно откуда взявшейся обидой объясняется Шастун и, не дожидаясь ответа, поднимается на ноги. Швабра и ведро в руках заставляют врача встать и отступить в недоумении, — Спасибо. Мне лучше. Я работать. — Антон! Не будь ребёнком! Упадёшь мне тут сейчас без сознания, я что делать буду? Антон! Я с кем разговариваю? — теперь с места не может сдвинуться Попов. Пока мальчишка нарочно уверенными шагами движется по коридору, главврач ничего не может сделать. Не тащить же парня силой мерить это чёртово давление с температурой? Может ребёнок действительно просто очень устал, а он тут панику развёл, — Антош! Иди домой пораньше, ладно? Домывай там в темпе и уходи отдыхать, понял меня? — твёрдо прикрикивает Арсений, но в ответ ему только тихий звук шагов, — Вот упёртый.

***

— Пиииздееец! — стоит двери в комнату закрыться, так Антон не сдерживает нецензурного восклицания. Он кидает рюкзак на пол и негромко воет сам себе, пока идёт за пижамой. В душе он проводит дольше обычного — какое-то время просто стоял и грелся под такой неожиданно манящей горячей водой. Выходить не хотелось, но пришлось. Чай и булочка, купленная в магазинчике по дороге в общагу, шерстяные носки, холодный градусник и полюбившийся сериал — пока юношу всё устраивало. Мысли о том, как завтра вести себя с главврачом, он гнал подальше. Сегодня и так устал перед ним оправдываться, чуть в кабинет не угодил, поэтому о работе мальчишка подумает завтра. Тридцать восемь и семь, таблетка, мягкая и такая желанная кровать. Шастун долго не мог уснуть, мешали и общее подавленное состояние, и тревожные мысли, и гудящая голова. Казалось, поспал он всего секунду, будто только закрыл и открыл глаза, а за окном уже во всю кипит жизнь. На утро состояние было совсем не лучше. Антон был выжат и подавлен изначально, без видимой на то причины. Ну как, без причины, он болеет, поэтому и самочувствие такое. Только вот делать что-то с этим не хотелось совершенно. А вот дел было предостаточно. Как минимум нужно было срочно сообразить еду на завтрак и усовершенствовать план «не дай понять Попову, что болеешь». В это утро Шастун собрался и приготовил яичницу, потому что кушать всё-таки надо, иначе он совсем не справится с работой. Три яйца и чай парень осилил. Пока ел, думал об Арсении Сергеевиче. Ничего толкового в голову не приходило, понятно было одно — нельзя дать ему подойти близко и надолго, нельзя дать застукать себя во время головокружения или «умирающего» отдыха, какой был вчера. Плана нет. Антон просто будет аккуратен. И выпьет таблетку от температуры.

***

— Антон? Не пришёл ещё, — вздыхает Попов, заглядывая в уборочную в начале четвёртого. Он проходит в комнатку, садится на стул, мельком смотрит на наручные часы и решает дождаться подростка. Он входит буквально через пару минут, закутанный в большую чёрную куртку, с опущенной головой. Шмыгает, закрывает дверь, разворачивается, делает несколько шагов вперёд и только тогда замечает, что в уборочной кто-то есть. — Ой! — сипло выкрикивает он, пугаясь. Перед ним сидит главврач в присущем ему белом халате, — Здрасте… — Привет. Чего опаздываешь опять? Я понимаю, без тебя тут никто не умрёт, но я же просил быть чуть более пунктуальным, м? — Арсений снова не ругает, просто разговаривает, спрашивает. В его голосе нет ни злобы, ни раздражения, ни недовольства. Чуть нервозности из-за собственных правил о чёткости во всём и везде и немного усталости. — Простите. Я прямо сейчас побегу убирать, — уверяет парнишка, но пока стоит на месте, не раздеваясь. Сейчас он в куртке, шапке и с капюшоном до глаз, и в этом прикиде Попов точно не видит его болезненное состояние. — Ладно уж, бежать сейчас не надо. Просто делай, что должен, Антош, — мужчина встаёт, коротко по-доброму оглядывает закутанного мальчишку и выходит, давая переодеться.

***

Через полчаса вышедший из кабинета Арсений понимает, что его юный уборщик до сих пор не начал работу. Пара фантиков, бумажки, ну и уличная слякоть явно дают о себе знать каждому, кто идёт по коридору. Мужчина относит документы заведующей и решительно идёт в уборочную. А там, на старом стуле, притянув к себе ноги и прислонившись к шкафу, дремлет мальчишка. — Антон? Анто-он? — Попов пытается мягко разбудить ребёнка, гладя по плечу. — А, что? — Шастун подскакивает и тут же с шипением хватается за голову, которую только что резко дёрнул, — Что случилось? Ой! Я бегу! — парень понимает всё в секунды, встаёт и, чуть не врезавшись в косяк, выскакивает в коридор. Арсений даже не успевает толком понять, произошло ли с мальчишкой что-то, как того и след простыл.

***

Но ситуация повторяется. К концу рабочего дня, когда главврач выходит из кабинета с портфелем и в пальто, он видит на диванчике прямо у своего кабинета спящего Антона. Тот лежит лицом к спинке с поджатыми ногами так, чтобы обувь не касалась мебели, а инструменты стоят сбоку от дивана. Арсений вздыхает, мягко опускается с краю и наклоняется, чтобы взглянуть на лицо парня. Он спит, дышит тяжело, сжимается, чуть трясётся. Мужчине это уже не нравится. — Антош, — Попов отставляет портфель, расстёгивает пальто и медленно начинает гладить плечо и спину парнишки, — Антош, мальчик мой, проснись. Давай-давай. Антоша, подъём. Вот, тише, лежи пока, — Шастун, разлепив глаза, в непонимании переворачивается на спину, пытаясь понять, что ему делать с тем, что рядом сидит Арсений Сергеевич. — Вы не дома уже должны быть разве? — хрипит ребёнок не очень разборчиво, еле заметно морщась от сильной боли в горле. — Задержался, — хмурится брюнет и прикладывает ладонь к детскому лбу, — Ты у меня второй день с температурой ходишь, Антош. Что за дела? — мягко ругает Арсений, вздыхая. Он смотрит на потерянного мальчишку, конечно, не получая вразумительного ответа. — Всё в порядке, — шепчет Шастун, отворачивая голову. Ему почему-то стыдно, неловко и немного страшно. — Пошли ко мне в кабинет, Антош. Посмотрю тебя быстренько, не нравишься ты мне совсем, — серьёзный и непривычно хмурый Арсений, кажется, пугает парня ещё сильнее, чем если бы он был в белом халате. — Нет! Не нужно! — он резко садится и тут же скулит от боли в голове и горле. Ответ выходит сильным, но секундным — ребёнку быстро становится снова плохо, он дышит тяжело и сидит сгорбившись, пряча взгляд, — Пожалуйста, не надо никуда… — Антон, тебе явно нехорошо. Я должен помочь. Хочешь, сиди тут, я стетоскоп возьму и приду, — мужчина думает, что у парня просто совсем нет энергии идти, но дело-то в другом… — Нет, не нужно ничего, никаких стетоскопов! Вас тут вообще уже не должно быть! А вот я должен. Я пошёл работать, — защищая себя из последних сил, Антон говорит громко, настойчиво и старательно пытается подняться так, чтобы тут же не упасть. — Шутишь, что ли? Да ты грохнешься сейчас! — возмущается Попов, останавливая подростка, — Какой работать? Ты лежать должен! — Ничего не должен! Отпустите! — Шастун решается посмотреть на главврача в упор, показать настойчивость, но Арсений видит в зелёных глазах только нездоровый блеск и усталость. — Почему ты не хочешь? Что такого в моей врачебной помощи? — мужчина смягчается. Всё так же смотрит в глаза напротив и мягко перехватывает детскую холодную ладонь. Ребёнок опускает голову и молчит, — Это не стыдно, не больно. Это правильно, Антош. Я же только лучше хочу, чтобы ты выздоровел. — Я не болен, — бубнит Антон. — О, ну конечно! — усмехается брюнет, — Пойдём. Обижать не буду, — Попов встаёт и хочет потянуть за собой мальчишку. — Нееет! — дёргается парень, возвращая ладонь себе. Главврач в ступоре оглядывает парня, — Врачи независимо от того, хотят они или нет, всегда обижают! Всегда! И больно всегда, и стыдно, и страшно! И вообще отстаньте от меня, пожалуйста, Арсений Сергеевич! — истерично умоляет Антон, хватаясь за голову. — Антош, — Попов становится тише и садится перед напряжённым подростком на корточки, — Послушай, я понял, тебе страшно. Ничего. Я просто хочу понять, сильно ли ты заболел и как тебе быстрее поправится, — объясняет он ещё раз, искренне надеясь на доверие, — Я же не обижал тебя всё это время, и сейчас не буду. Зачем мне это? Я не такой, я не люблю издеваться, — тихонько рассуждает брюнет, — Ну не бойся меня, пожалуйста. Ближайшие пять минут, что мы будем в кабинете, я тебе не наврежу, честно… — Ага, а потом что? На уколы потащите сто процентов! — вдруг нервно выпаливает Шастун. — А потом посмотрим. Да, ты прав, может быть, я захочу увидеть анализ крови, — Арсений, для такой долгой перепалки, соглашается достаточно уравновешенно. — Хахах, отлично, — с сарказмом выдаёт Антон, чуть не плача от того, что его всего жутко ломит, — А я могу сейчас просто убежать, понимаете? И тогда у меня точно всё будет хорошо: никто меня не будет мучать… — Если доверишься мне сейчас, вылечишься с помощью простых рекомендаций и уже через неделю будешь в строю, — тут же пытается убедить врач, но глаз ребёнок так и не поднимает, — Сбежишь — разболеешься ещё сильнее, пойдут осложнения из-за неправильного или отсутствующего лечения. Высокая температура, которую ты не собьёшь, потом придётся в скорую звонить, затем больница, уколы каждый день… Этого хочешь, Антон, серьёзно? — Арсений отчаянно рассказывает вполне возможный сценарий, надеясь добиться хоть капли понимания. — Вы обманываете! — через несколько секунд молчания, Шастун всё-таки встаёт. Адреналин ударил в кровь, а потому ему хватает сил на «побег». Он забирает инструменты, заходит в уборочную, ставит всё на место, накидывает куртку и, выдохнув, выбегает в коридор. Он проносится мимо всё ещё сидящего у своего кабинета Попова, оказывается на улице, пробегает ещё немного, останавливается и, задыхаясь, понимает, что творит какую-то ересь.