(не) Просто секс. Часть 1: Парадиз

Он замирает на мгновение. Всего секунда, но она есть.  — Ты можешь делать что угодно, Аккерман, — безразлично отстраненный тон. Вали, мол.  — Спасибо, — чуть не шепчет Микаса и неловко прикладывает к себе полотенце. Понимает, что просто закрывает тело от его взгляда. Глупо, а поделать ничего не может. Леви подходит к ней.  — Что случилось? Микаса отрицательно качает головой.  — Да что с тобой, дуреха? Не можешь пережить всего этого разврата ужасного, или что?  — Н-нет. Капитан, — она смотрит на него так испуганно, с такой неистовой надеждой. Он ведь неустрашимый капитан Леви. Он все-все знает и о титанах, и о людях. — Мне плохо.  — Где? — Леви встревожен. А она ведь редко ранится, нечасто доставляет ему беспокойство. — Боль где-то?  — Нет. То есть… да. Мне плохо… тут! — и она тыкает пальцем себе в грудь. И ее прорывает. Микаса не может сдержать слез. А сдержать их надо! Надо! Никто не станет ее утешать! Сейчас не время для истерик. Ее любимый Эрен не расклеится, и в других этого не потерпит. Армин, который быть может и поймет ее слабость, не может дать утешения. И перед кем она разнюнилась?! Перед Леви! Холодным, железным Леви, у которого искать сочувствия — словно титану предлагать на вегетарианскую диету перейти!  — Простите! — Микаса утирает слезы. — Простите, капитан! Он тяжело вздыхает и притягивает ее к себе за плечи. Силой утыкает головой себе в шею. Обнимает. Нет! Это неправильно! Она должна взять себя в руки! Должна! Нет, Леви — не тот, что будет слушать ее нытье. Не тот, с кем вообще можно делиться таким. Он — совсем чужой человек! И обнимает ее из жалости, а не потому что ему не плевать на нее! Ей нужен Эрен! Он один поймет… «Хватит распускать сопли! Надоело за тобой их подтирать!» У Микасы подкашиваются ноги. Она уже не просто роняет слезы, а рыдает. Цепляясь за капитана, как за последнюю надежду, просто потому что больше не за кого. Он сейчас скажет ей что-то. Такое же жестокое, требовательное и бессердечное. «Соберись, разнюнилась, какого черта, Аккерман». Она почти слышит, как Леви это произносит. Она должна прекратить эту истерику немедленно!  — Это похоже надолго. Ты так замерзнешь, — вздыхает Леви. — Хватайся за шею. И Микаса, привычная к его приказам что в бою, что в расположении, обнимает его. Он подхватывает ее на руки, плечом открывает дверь в комнату и несет к постели. Сажает, укутывает в покрывало.  — Сиди.  — К-капитан, я сейчас… я… я… успокоюсь… я сейчас… я возьму, возьму себя в руки!  — Да не кипиши ты так.  — Простите. Я сейчас… я перестану… п-перестану!..  — Ми-ка-са! — повышает он голос, ведь она не слышит его, говорит и говорит, боясь услышать привычные резкости. — Реви сколько угодно, если тебе это требуется. И он уходит в ванную. Микаса от изумления почти перестает плакать, но ее накрывает нервная икота. Проклятье! Да хватит уже, Микаса! Соберись ты! Леви возвращается одетым, приносит полотенце и растирает ей мокрые волосы. Микаса и правда уже мерзнет, совсем ведь не вытерлась. Леви тащит с нее покрывало, все влажное, бросает на пол. Странно, он же такой аккуратист. Закутывает ее как куколку в теплое одеяло, от макушки до пят.  — Согрелась?  — Да, — смущается Микаса. Смущается этой простой товарищеской заботы куда больше, чем всех непристойностей. Потому что Леви… Ну он ведь Леви. Иногда может толкнуть строгую вдохновляющую речь. Иногда силой притормозить ее на задании. Иногда высказаться об «отродьях» в самых резких выражениях. Но утирать ей сопли он не станет. Не станет никогда! Не станет… Так она думала до сегодняшнего дня.  — Хорошо. Он как будто мешкает.  — Хочешь поговорить? Или мне уйти?  — Это же ваша комната, — икая, хлюпает носом Микаса.  — Ты удивишься, в каком количестве комнат мне будут рады, — должно бы звучать самодовольно, но Микаса слышит другое. Может, впервые за бравадой слышит ровно то, что там есть. Ничего. Просто привычка, просто его способ отогнать людей, сказать «здесь черта, прочь». Микаса как будто впервые слышит его голос. Как-то по-другому его слышит, словно ее барабанные перепонки и слуховой нерв вдруг настроились на тайную волну Леви-человека, а не Леви-Капитана-Разведчика-Лучшего-Война. Поэтому она говорит:  — Останься. П-пожалуйста, поговори со мной. Они садятся к стене, вытягивают ноги поперек кровати, Микаса неосознанно жмется к нему, хоть и закутана в одеяло как куколка. Так хочется прижаться хоть к чему-то надежному, твердому, спокойному.  — Ну говори, — подталкивает он ее.  — Ты смеяться будешь.  — Не буду.  — Пообещай.  — Обещаю.  — П-почему любишь одного, а это все с другим? — выпаливает Микаса отчаянно.  — Чтобы трахаться, любовь не нужна.  — Нужна! — возмущается Микаса. — Нужна! Обязательно нужна!  — Меня ты не любишь.  — Вот именно! Тогда почему… почему с тобой это все такое?  — Какое?  — П-приятное. Микаса не смотрит на него, уткнувшись в плечо, еще и одеялом от его взгляда загораживается. Нет сил смотреть. Если бы в этот момент Леви мог видеть ее лицо, она ни за что не отважилась бы спросить такое. Он вздыхает. Микаса почему-то ждала от него простого ответа. Быстрого и острого, из тех, что он вечно носит в рукаве и не стесняется обнажить, как нож. «Потому что я умею это делать». «Потому что я старался». «Потому что я не слюнтяй, как эти твои…» Он задумчиво сцепляет руки в замок и кладет на живот, и это так нехарактерно. Наверное, хотел бы привычно сложить руки на груди, да прижавшаяся к боку Микаса не дает.  — Не знаю. Наверное… потому что мы похожи. Микаса молчит некоторое время.  — Но я не хочу быть похожей на тебя.  — Да, я тоже этого не хочу, — откликается он. Микаса даже отваживается выглянуть из-за одеяла, чтобы увидеть его лицо. Хмурое, серьезное.  — Ты разве… не считаешь себя лучшим, и все прочее?  — Нет, — он поворачивается к ней, темные волосы как обычно падают на глаза, все еще влажные и непривычно длинные. — По крайней мере, не во всем.  — Странно… — бормочет Микаса, исподволь рассматривая Леви-человека, изволившего на минуточку показаться наружу из-под строгого кителя капитана разведкорпуса. Он усталый и как будто немножко разочарованный. И тревожится о чем-то. «О чем?..» Микасе было бы страшно это узнать. Куда спокойнее верить, что рядом человек-скала, без слабостей и сомнений.  — Я думала… — смущенно бормочет она. — Ты все знаешь.  — Приятно, конечно, быть в твоих глазах первым умником, но с чего ты вообще это взяла? — его губы трогает улыбка. Микасе это страшно льстит. То, что она заставила его улыбаться. Куда сильнее, чем когда он бросал «отлично» на ее упражнения и боевые подвиги.  — Не знаю. Просто… ты такой… суровый. Леви смеется. Он трясется так, что и Микаса подпрыгивает у него на плече.  — Аккерман, в твоем личном словаре суровый и умный — это синонимы?  — Почему не зовешь по имени?  — А ты меня почему?  — Страшно.  — Страшное имя?  — Нет. Страшно… сближаться. Это слишком… лично.  — Ясно, — он отворачивается.  — А ты почему? — Микасе, как пятилетке, обидно, что она выдала ему все секреты, а он — нет.  — То же самое. Они снова молчат некоторое время. Микаса ловит себя на том, что глаза закрываются.  — Я думала, ты ничего не боишься, — бормочет она сонно. Голова, прислоненная к плечу Леви, пустеет.  — Нет таких людей. Все чего-то боятся.  — И чего ты боишься?  — Насекомых. Микаса усмехается.  — Даже бабочек?  — Любых. Ненавижу их.  — И все?  — Терять. А это ей уже понятно. Она тоже очень-очень боится потерять Эрена. И потеряет. Это уже предрешено. Срок носителя силы Титана отмерен.  — И я боюсь терять. Больше всего на свете этого боюсь. Не понимаю, как мне жить. Зачем мне жить, если его потеряю?  — Для себя жить. Этого достаточно.  — Но… это же так… эгоистично. И так… скучно.  — А ты пробовала? Микаса отрицательно мотает головой.  — А ты?  — Этим и занимаюсь, — спокойно отвечает Леви.  — И как?  — Терпимо, — это уже из тех самых «быстрых ответов». Микаса не знает, правду ли он говорит. Да и что это за ответ такой? Терпимо. Когда титан тебе ногу отгрызает, это тоже можно назвать «терпимо».  — А я была счастлива, только когда у меня была семья, — говорит Микаса серьезно. — Сначала меня лишили одной, потом другой. Эрен — все, что осталось от обеих моих семей.  — Так ты любишь его как члена семьи или все же как мужчину? Микаса пожимает плечами, одеяло приподнимается у ее лица, только поэтому Леви разбирает жест.  — Наверное… и так, и так. Звучит странновато, да?  — Да кому не похер, как это «звучит», — фыркает Леви. — Ты хотела с ним спать?  — Угу, — признается Микаса в самом страшном своем секрете, как будто он ничего не значит. Признается Леви в том, в чем себе-то не всегда осмеливалась признаться. Что желала Эрена. Не как брата, члена семьи и родственную душу, а как мужчину. С сильным телом, с чуткими руками, с крепким членом, терпким и знакомым запахом, со вкусом его кожи. Вот так она его хотела. Так!  — Но знаешь, я его очень люблю, и только поэтому и хочу. И звучит это так правильно, да? Так логично. Кого любишь, того и хочешь, я в это всю жизнь верила. А потом появился ты и все запутал. Все сломал, — хмурится Микаса.  — И когда только успел, — хмыкает Леви. Микаса умолкает. — Нет, я серьезно спрашиваю — когда успел? Мне правда любопытно. Только потому, что он говорит без насмешки, Микаса решается продолжать.  — Не знаю. Как-то так случилось. Не могу сказать точно когда. Просто все мужчины вокруг всегда были вроде как тени. Они есть, но как будто нет. Я любого из них могла просто не замечать, они просто плыли вокруг, не касаясь меня. Только Эрен был другим.  Был частью моего мира. А когда появился ты… Ты сразу как будто нарушил все мыслимые и немыслимые границы! Избил Эрена. Ты сразу стал… реальным. Слишком реальным, невыносимо… физическим. Кем-то, кого я не могла просто не замечать. До кого можно было дотронуться. И это сразу меня стало злить и смущать. Только потом я разобралась, что к чему. То есть что… ну что… что…  — Давай, просто скажи это. Не умрешь ты от этих слов, — менторским «капитановым» тоном подзуживает Леви. Микаса давит улыбку.  — Что меня к тебе тянет.  — Лейтенант Аккерман, как вам не стыдно! — режет Леви голосом. Микаса смеется.  — Простите, ка-пи-тан. Они молчат некоторое время, каждый размышляя о чем-то своем.  — Знаешь, чего еще я теперь боюсь? — говорит Микаса.  — Чего?  — Только пообещай, что не будешь смеяться.  — Я не умею смеяться, тебе пора уже смириться с этим и перестать бояться.  — Умеешь, — не соглашается Микаса.  — Это крайне редко бывает.  — Со мной не так и редко.  — Ты много на себя берешь.  — И тебе это нравится. Леви смотрит на нее странным взглядом. Задумчивым и резким одновременно.  — Так чего ты там еще боишься? Помимо всех глупостей, которые тебя пугают денно и нощно.  — Того, что если бы я так сильно не любила Эрена, наверное, с ним секс был бы… кхем… — Микаса неистово краснеет, припомнив, в каком они были положении, когда Леви говорил ей это, но все же договаривает. — Ну как ты сказал. Чинно, три минутки и всякое такое… Леви молчит. Если и есть что сказать по поводу предполагаемых сексуальных игр с Эреном, он оставляет это при себе.  — А с тобой… Ну, меня к тебе тянуло. Без любви, чисто… физически. Поэтому я и согласилась на это все. А оно оказалось так… Леви поворачивается к ней.  — Как?  — Ну… — Микаса мнется. — Сам знаешь.  — Про Эрена ты все выложила, а про меня не можешь и двух слов связать? Осторожнее, Микаса, еще подумаю, что у тебя ко мне тоже чувства.  — Ох, нет! — она улыбается. — Нет. Нет-нет.  — Повтори еще пару раз, — подначивает Леви. — А то я же тупой, с первых пяти раз не понимаю.  — Если бы к тебе еще и чувства были, это была бы катастрофа, — в сердцах бормочет Микаса отвернувшись и снова уткнувшись замотанной в одеяло головой в его твердое плечо. — Нет уж, только не это. Я и так с тобой тут…  — Что? Что ты со мной? Микаса чувствует себя обязанной сказать правду. Ведь он слушает ее и говорит с ней откровенно.  — Я… я себя не контролирую. Все это очень сильно мне… н-нравится. — Еще пара слов, и она просто превратится в горстку пепла. — Я не уверена, что с другим мужчиной… То есть, я тут попробовала поцеловать другого мужчину и мне не понравилось. Ты сказал, что мы похожи, поэтому у нас так все… получается. Если бы у меня к тебе еще и чувства были, я, наверное, совсем с ума сошла бы и ходила за тобой, как привязанная. А это уже чересчур. Я бы не хотела так. Так сильно к кому-то привязываться.  — Тогда нам повезло, что чувств нет.  — Угу. Повезло. Микаса осмысливает эти слова и понимает, что всем сердцем не согласна.  — Нет! Чувства нужны. Чтоб было, ради кого жить. Кого защищать. Это все, что придает жизни смысл.  — Любимое дело — вот что придает смысл.  — Хочешь рубить врагов всю жизнь?  — А ты — нет? Хочешь стать домохозяйкой? Детишек нянчить?  — Я не хотела в разведку. Но Эрен пошел, и я пошла тоже.  — Ха! Соколица мечтает стать наседкой. Удачи тебе, Микаса.  — Говоришь, будто это плохо — хотеть простой жизни, семьи, детей. Что в этом такого ужасного? Соколы тоже гнезда вьют, вообще-то, — бурчит она недовольно.  — Это не для меня, — пожимает плечами Леви.  — Откуда ты знаешь? Ты рос с Кенни Аккерманом. У тебя не было нормальной семьи. Никогда! Ты даже не знаешь, что это такое. Как это тепло, как чудесно, когда есть дом, а в нем люди, которые тебя ждут и любят. Это — счастье. А ты судишь, ничего об этом не зная.  — Ну да. Мать умерла на моих глазах. После Кенни научил меня выживать в подземном городе. А тех, кого я выбрал своей семьей, сожрали титаны. Мне не повезло, как тебе, Микаса. Моя семья не вылезла чудесным образом из их пасти. Если бы Эрен погиб тогда, в ваш первый бой, что бы ты тогда делала? О чем мечтала? Леви поворачивается к ней и нагло отодвигает одеяло, чтобы видеть ее лицо.  — Ну? О чем?  — Не знаю. Наверное… чтобы это было ненапрасным. Леви меняется в лице, отпускает одеяло, отворачивается.  — Да, наверное.  — Расскажешь о них?  — О ком?  — О своей семье.  — Зачем тебе знать?  — Ни за чем. Просто расскажи. Если хочешь.  Он молчит с минуту, а потом резко бросает:   — Моя мать была шлюхой, — делает паузу. Микаса никак это не комментирует. Тогда он продолжает. — Отца я не знал. Солнце впервые увидел в семь лет. Через час Микаса клюет носом, но отчаянно поддакивает и уверяет, что вовсе она не спит. Потому что боится, что он подумает, будто ей скучно, а она просто устала. Почему ей вдруг так страшно обидеть Леви?.. Он же железный, он ведь непрошибаемый…  Она так и отрубается у него на плече.