(не) Просто секс. Часть 1: Парадиз

Утром Леви уходит первым. Неловкие встречи с женщинами, которые спали в его постели — не его конек. Он надевает форму не дыша, не звякает пряжками, не скрипит дверцами шкафа и в целом ведет себя так, будто он тут ворюга какой. И даже, черт побери, собирается почистить сапоги в коридоре, только бы улизнуть и не встречаться взглядом с сонной Микасой. Мог бы ночью растолкать ее и отправить к себе, но не смог. Просто… не смог. И даже думать побоялся почему. Почему он, черт побери, не выставит Микасу Аккерман из своей комнаты и не поддаст вслед какой-нибудь репликой поядовитее? Вчера днем еще мог, а теперь вот нет. И всего-то надо было поболтать по душам. Черт побери! И вот она тихонько сопит у него в постели. Во сне разметалась, голая… Леви не может удержаться — смотрит на нее, подмечает сладкие, волнующие детали: темную прядку волос на бледной щеке, раскрытые губы, мягкое полукружие груди, тонущее в подушке. Микаса любит сгребать ее под себя во сне. Леви не должен, черт побери, знать таких вещей о ней. Не должен! Надо бежать отсюда, пока не проснулась. Хоть как-то отчеркнуть, замазать память об этой ночи темными чернилами и не вспоминать. Если она сейчас моргнет и проснется — что он ей скажет? Леви чертовски неловко. Разболтался про прошлое, так разошелся — не заткнуть было этот чертов фонтан воспоминаний. Зачем? Почему он вдруг выложил всю свою подноготную Микасе? Никому ведь не рассказывал. «Расскажи, если хочешь». Выходит, он хотел. Хотел рассказать о себе, о Фарлане, Изабель и о Кенни. О Кушель, которую даже мысленно не называл матерью. Хотел рассказать и никогда не рассказывал. А вчера вдруг… Что на него нашло? Почему ей? Слишком много тупых ненужных вопросов, ответы на которые он не собирается искать. Как будто заняться больше нечем. Леви быстренько уматывает на тренировочные полигоны. Передавать опыт драгоценный. Комендант вон который день уже ноет, что новобранцам надо показать «как надо». Новобранцы эти титана только на картинках и видели. Счастливчики. Леви приезжает верхом. Человек двадцать, две группы молодых кадетов неумело маневрируют между деревьями с деревянными макетами титанов. Мда, убого, ничего не скажешь. Он распоряжается поднять этого выше, того переставить, а пролет вот тут, над мелким, засчитывать как смерть. — Почему? — недоумевает Кирштейн. — Они прыгают, ты что, не видел такого? — Ну… да, видел, но не слишком ли это строго, капитан? Ребята вторую неделю на УПМ всего. — Не слишком. Он снимает китель, надевает УПМ. Хоть разомнется немного, хотя скукота конечно. — Засекай минуту, — велит Кирштейну. Сопляки, затаив дыхание, пялятся. Да чтоб вас, идиоты мелкие. Леви пролетает дистанцию быстро, кромсает привычно. Особо не выделывается. В треть от своей серьезной скорости. Малышня выглядит не слишком впечатленной. А он тут размяться, а не впечатлять их, балбесов. Приземляется на точке старта. Мда, форму надо поддерживать, а не херней страдать. Разминает плечо. Рубанул не слишком удачно. Кенни бы сказал, что он «обабился и завтра его сожрет хищник покрупнее». А, поглядите-ка, вот и кандидат. Микаса слезает с лошади. Кирштейн как-то подозрительно неприветливо с ней здоровается. Уж не на этом ли недотепе Микаса проводила свои эксперименты с поцелуями? Уверен, что да. Однозначно на нем. Леви чувствует бодрящее, идиотски мужицкое чувство превосходства над Кирштейном. Ничего не может поделать с этим. Ведь с ним Микасе нравилось… С ним она улетала, а с этим идиотом — нет. — Доброе утро, капитан, — кивает ему Микаса. На мгновение в их взглядах что-то, чего не было еще вчера. Он хмурится. Хватит, черт побери, таращиться на нее влюбленным взглядом при двадцати кадетах и Кирштейне! Леви кивает ей и говорит привычно хмуро: — Надевай УПМ. Микаса застывает. Она тут у них консультант вроде как. Ханджи ей вроде запретила скакать на приводах. — Я не привезла свое оборудование. Леви оглядывает строй кадетов. — С лупоглазой сними. Ремни должны быть под тебя. — Есть, сэр! — она как будто даже воодушевлена. Девчонка примерно ее комплекции снимает привод, расстегивает ремни. Микаса снимает китель, начинает вооружаться. Леви подходит к строю. — Чем это отличается от реального боя? — спрашивает у двадцати разинувших рты сопляков. — Титаны не настоящие. — мямлит ему какой-то парень. — Еще варианты, не такие тупые, будут? — интересуется Леви едко. — Мы проходим один за одним. — робко мямлит та самая девчонка, с которой он велел снять привод. — А в бою будем все вместе. Тросы будут… ну… много их. — Именно, — одобрения в его голосе не найти, хотя и права малявка. — Сейчас мы с лейтенантом пройдем дистанцию вместе. Смотрите внимательно. Тросы вас могут нарезать не хуже зубов титана. Именно поэтому вы с титаном будете один на один. Микаса подходит, затягивая поясной ремень. Леви привычным жестом велит ей развернуться спиной. Она так же привычно поворачивается. Крепление на спине — тонкая штука. Наденешь, не заметишь неплотно затянутую пряжку — и пока. Все разведчики с опытом это знают. Леви проверяет четыре пряжки на спине Микасы. Дергает, смотрит, не выскакивают ли металлические зубчики. Два раза стучит по баллону. Полный. Он на звук давно умеет это слышать. — Порядок. Кивок. — Твои правые, мои левые. — Есть. — Засекай тридцать. Кирштейн кивает. Вместо сигнальных ракет (вот еще, тратить на такую ерунду) у них тут звонкий маленький колокол. Кирштейн дергает за веревку. Бам-м-м! Шипение газа, они взмывают в воздух. Микаса — одна из немногих, с кем Леви может не глядеть, как там идут дела. Проносятся дистанцию, срубают нужного размера куски в нужных местах. Возвращаются на исходную. — А теперь сложнее. — вещает Леви, раздавая свой невозможно драгоценный опыт. — Вы можете договориться с другими солдатами. Но на поле боя все пойдет не так. Учитесь видеть вокруг все, не мешать другому солдату. — Так… а как? — мямлит какой-то парень. — Именно поэтому в разведкорпус не берут слепых и глухих. — разъясняет Леви. — Твои любые на твой выбор. — говорит он Микасе. — Есть. Она взбудоражена. Леви видит это. Давно не летала, просыпается азарт. Они стоят на исходной, сопляки не могут их слышать. — Спорим я больше срежу? — говорит ей Леви. — Спорим, — Микаса разминает пальцы на клинках. Они сталкиваются взглядами, и это глупость сущая, но Леви так и тянет улыбнуться. Вот же сучка заносчивая. Ах, ну как же ему это в ней нравится. Бам-м-м! На этот раз тут никто не рассусоливает и не осторожничает. Они летят бок о бок. Леви сразу разгадывает ее план — откусить мелких, их там целых восемь, когда высоких всего шесть. Ах, какая стратегия, Аккерман, я поражен. Они маневрируют между деревяшками и деревьями, и это уже тот самый высший пилотаж. Скорость — на максимуме, ловкость и изворотливость — слишком быстро, чтобы умом понимать, что происходит. Двигаешься одним телом, инстинктами и наработанными за бои рефлексами. Да-а-а, вот это оно. Он считает. Один, два… ах ты зараза! Ладно, возьму тех двух, не угонишься. Что-то не так. Сзади нет знакомого шипения, а потом он слышит звук. Что-то тяжелое падает, треплется о землю. Клинки звенят в ножнах. Леви на лету поворачивается и видит, что Микаса грохнулась вниз. Что за черт? Неудачно зацепила тросы? Не может быть. Ошибка не ее уровня. Он подлетает к ней. Приземляется рядом. Черт, хорошо ее похоже приложило. — Микаса? Чумазая, вся в пыли, изо рта кровь. У него что-то тяжелое падает в живот. Блядь, внутрянка?! Кровотечение? Насколько все плохо? Леви видел, и не раз, как работа на приводах убивала солдат. Кто свалился да так и остался лежать, кому трос шею перерезал. — Не шевелись! — приказывает строго. Если повредила чего, лучше носилки. — Порядок, капитан. Немного прокатилась. Сгруппироваться успела. Леви чувствует облегчение, и оно куда сильнее, чем обычное «пронесло» при виде живого солдата группы. Чувство показывает ему, насколько сильно встревожился. Сильней обычного. Хреново. Это плохо. Это чертовски плохо, Леви. — Кровь откуда? — он достает платок, стирает ей струйку у губы. — Губу прикусила. — Точно? — Да. — Что случилось? — Оборудование. Газ вышел. — Твою мать. Должен был знать, что нельзя доверять этим соплякам. — Мы все так ошибались. — Но не все подставляли второго номера в разведке под травму. — Второго номера? Капитан Леви, вы мне льстите. Леви качает головой, подает ей руку, помогая встать. — Первый все еще я. — Ненадолго, возраст возьмет свое, — ерничает. Леви второй раз за утро подозрительно близок к улыбке. И она тоже. Какое-то теплое мгновение проскальзывает между ними. «Остановись, Леви. Остановись, пока не поздно. Ты уже ходил этой дорожкой. Ты знаешь финал. Да и не с тобой она хочет свое долго и счастливо». — Хватайся, — он снова хмур. Летать на приводе вдвоем — дело не особо эксклюзивное. Кого только Леви не таскал на своем горбу. Микаса держится крепко, но маневрировать не мешает. Сама знает, как что надо. Они прилетают к старту, малышня взбудоражена, но помалкивает. — Снимай, — велит он Микасе. Та расстегивает ремни, снимает УПМ, отдает ему баллон. — Я не пострадала, — тихо-тихо, только ему одному. Заступается. Добренькая. — Возвращайся в корпус, лейтенант, и покажись врачу. Командующей не понравится, если не сделаешь этого, — резкий приказ, взгляд в сторону. — Есть, сэр! Какой-то кислый привкус. Тепла уже не чувствуется. Так правильно. Нехрен тут… Пустое это все. Микаса берет китель, надевает на ходу, садится на лошадь. Не пострадала она. Леви идет к столу. — Строиться! Малышня бегом выстраивается в линию. Леви брезгливо бросает привод на стол. — Ты… — лупоглазая девчонка, с которой он снял привод для Микасы, бледнеет до прозрачности. — Кадет Мира Ридсон, сэр, — говорит так, словно это последние в ее жизни слова. — Кадет Ридсон, подойдите к столу. — когда надо, даже его тихий вкрадчивый голос заставляет таких вот щенков мочиться в штанишки. Девчонка делает два деревянных шага вперед. Кирштейн уже знает, что последует дальше. В нем явно борются два желания — защитить своих сопляков и самому свернуть им шеи. — Вы проверяли оборудование, кадет Ридсон? — Да, сэр! — Порядок проверки, кадет. — Ремни на натяжение, крепления на разрыв, наконечники на подвижность и остроту, тросы на повреждение, газ, клинки. — Газ и… — он берет баллон, откручивает маленькую гайку и вытаскивает крохотную пластинку с мембраной. — И… и газовый фильтр, сэр, — шепчет она. — Я… я забыла про фильтр, сэр. Я… я забыла проверить его. — Что происходит с УПМ, когда фильтр приходит в негодность, кадет Ридсон? — Газ расходуется слишком быстро при маневрировании… он просто выходит… — ее голос становится все тише с каждым словом. — Простите, сэр! — Группа кадета Ридсон, шаг вперед. Десять человек делают шаг. — Каждый второй — шаг назад. Перед ним остаются пятеро, девчонка шестая. — Вот этих ты угробила, Ридсон. Свалилась посреди боя. Этот — он кивает на первого парня. — Решил тебя подобрать, его сожрали на низком полете. Второй, — кивок в следующего. — Сунулся было, но титан пнул его. Бам! Кровавая кашица сползает по стволу дерева. А эти трое лишились поддержки половины группы и замерли, глядя, как тебя жрут заживо. Слушая, как ты орешь и зовешь мамочку, умоляешь не жрать тебя, захлебываясь в криках. Пока таращились на твою смерть, к ним подошли сзади и прихлопнули. Славная смерть юным кадетам. Отличная работа, Ридсон. Она ревет, наматывая сопли на кулак. Все ее дружки уже явно ненавидят не неумеху, а его самого. Как это знакомо. Кирштейн не лезет. Знает субординацию. — Кадет Ридсон две недели будет готовить и проверять снаряжение всех в своей группе. Без исключений. И если кто из-за твоего разгильдяйства размажется здесь на полигоне, мы хотя бы сэкономим пятерых кадетов. Он щелчком отправляет фильтр девчонке прямо в лоб и идет к лошади. Щенки необстрелянные, размечтались о подвигах. Идиоты. Пока едет к корпусу, в голове пусто. Дурацкий газовый фильтр в баллоне заставляет вспомнить все смерти, свидетелем которых он был. Сколько ребят погибло под камнями, разбились, сгинули в пасти титанов, кого застрелили, задело осколками. Сотни. Он видел сотни таких смертей и научился их не замечать. Но были смерти, которые он не мог забыть. Которые били под дых, отмахивая от него кусок живой плоти. И поэтому капитан Леви зарекся не сближаться с людьми. Все правильно. Нехрен. Неужели тебе не хватило матери, друзей, твоего отряда, старика Кенни, командующего Эрвина? Кого еще собрался пустить под кожу, чтобы потом вырывать с кровью и просыпаться ночами, снова и снова переживая их смерти? Микасу Аккерман? Девчонку? Ему всерьез кажется, что у него не осталось того самого мягкого человеческого мясца, которым можно прикипеть к другому. Прирасти, чтобы чувствовать единство, связь, да чертову любовь, если угодно. Сильную и слабую, чистую братскую и завязанную на собственничестве и сплавленную сексом. Разную. Никакой ему не нужно. Ни-ка-кой. Хватит с него. Она всегда заканчивается для него, самого лучшего бойца, одинаково. Он выжил. Они — нет. Иногда кажется, что это не он на стороне победителей, ведь на его стороне в тридцатник чертовски одиноко. Микасе… сколько там ей? Двадцать хоть есть? Какая же ты мразь, Леви. Потянулся к девчонке своими щупальцами, того и гляди сожрешь очередную чистую душонку, падаль ты живучая. Вообразил себе, что похожи. Ну да, похожи. Есть в них кое-что общее, не поспоришь. Только вот черта эта счастья не сулит. Убийцы, выживающие в аду, где другие дохнут. Все другие: любимые, дорогие, безразличные. А не свезет — завтра и твоя башка покатится по мостовой. «Не хочу быть похожей на вас». Умница ты, Микаса. Дурочка молодая, а зришь в корень. Он приезжает в расположение, сдает конюхам лошадь и поднимается прямиком к Ханджи. Хватит. Наигрался.