Помоги мне

      Спустя несколько дней Чонгук с болезненным удивлением осознал, что скучает. Не просто вспоминает, а именно тоскует по целому ряду вещей, которые оказались связаны с хрупким омегой. По сладкому запаху, который теперь преследовал даже в мыслях. По чайного цвета глазам, невероятно тёплым и красивым. По тихому мурчащему голосу, способному пробиться сквозь гул толпы. По этой сводящей с ума робости, которая заставляла его инстинкты кричать о необходимости защищать, оберегать, прятать ото всех.       Вечеринки, на которые он раньше ходил, внезапно показались ему чрезмерно шумными, яркими, но абсолютно пустыми. Девушки вроде Ыны с их навязчивой откровенностью вызывали лишь раздражение. Они были как дешёвые леденцы — кричаще яркие, но безвкусные, тающие в одно мгновение и оставляющие во рту лишь химическое послевкусие.       А вот этот тихий омега с чудны́ми волосами и взглядом как у котёнка пробрался куда глубже. Он засел под кожу, в самые потаённые уголки сознания, которые Чонгук раньше не спешил исследовать. Эта навязчивая мысль заставила его начать поиски. Его взгляд, привыкший скользить по толпе равнодушно, теперь настойчиво пробивался сквозь коридоры в перерывах между парами, выискивая одну-единственную, чуть сгорбленную фигурку. Но безуспешно. Юнги будто испарился. Или, что было куда вероятнее и больнее, намеренно прятался.       Эта мысль — что его боятся, от него бегут — задела альфу, подталкивая непременно доказать обратное. Воспользовавшись своими связями и неотразимым обаянием, Чонгук быстро выяснил расписание Юнги. А заодно, совершенно случайно, узнал и его любимое место — самый тихий уголок в библиотеке на третьем этаже, где тот пропадал между парами и подолгу засиживался после.       На следующий день Чонгук подкараулил его у выхода из аудитории, притаившись у стены.       — Юнги, привет, — он шагнул навстречу, легко блокируя путь в бурлящем потоке студентов.       Омега вздрогнул всем телом. Книги в его руках съехали, и он судорожно прижал их к груди, словно щит. Испуганные глаза мельком встретились со взглядом Чонгука и тут же устремились в пол, к его потрёпанным кедам.       — Пр-привет, — выдохнул он, и его голос прозвучал очень тихо.       — Как успехи? — попытался завести непринуждённую беседу Чонгук, стараясь говорить максимально мягко.       — Нормально. Мне пора, — Юнги сделал резкий, порывистый шаг в сторону, пытаясь обойти и избежать тревожащего внимания. — У меня... пара скоро. В другом корпусе.       Это была настолько плохая ложь, что Чонгук чуть не фыркнул. Но он видел, как тонкая шея омеги покрылась румянцем, а пальцы побелели от того, как сильно он вцепился в учебники. И он отпустил. Пропустил его, наблюдая, как тот почти бежит по коридору, растворяясь в толпе, словно испуганный зверёк.       Вечером того же дня Чонгук целенаправленно зашёл в библиотеку. За обычными столами, где занимались студенты, Юнги не обнаружилось. Но альфа был уверен — он здесь. Чонгук пошёл неспеша вдоль высоких рядов стеллажей, заставленных книгами. И почти в самом конце, в узком проходе между полками, он нашёл его.       Юнги сидел на полу, облокотившись спиной на стеллаж, поджав к себе колени. На них лежала раскрытая книга, а свет от закатного солнца, падающий из высокого окна, золотил каштановые волосы. Он был так сосредоточен, что даже не услышал шаги.       Чонгук тихо развернулся и вышел. Спустился вниз, в буфет, купил два стаканчика кофе и вернулся.       — Угощайся? — он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Юнги, и протянул кофе.       Омега напрягся всем телом, взгляд метнулся с бумажного стаканчика на лицо Чонгука. В его глазах читалось искреннее недоумение.       — Спасибо, но я... я не пью кофе. И мне... мне нужно идти. Встреча с одногруппниками, — он захлопнул книгу и начал лихорадочно, почти в панике, сгребать вещи в сумку, стараясь не смотреть на альфу.       — Но ты же не так давно пришёл, разве нет? — настойчиво заметил Чонгук, приподняв бровь. Его собственное сердце почему-то сжалось от жалкой, неуклюжей лжи.       — Да, но я внезапно вспомнил! — выпалил Юнги через плечо и, вскочив на ноги, побежал к выходу, оставив Чонгука сидеть на корточках с двумя стаканчиками кофе в руках и нарастающим чувством досады, смешанной с щемящей жалостью.       На следующий день, в шумной, пропахшей едой столовой, Тэхён не удержался от язвительного комментария.       — Ну что, как поживает твоя серая мышь? Уже разрешила себя обнюхать? — он хлопнул Чонгука по плечу, громко рассмеявшись.       Сидящие рядом одногруппники, поймав волну, подхватили шутку, ядовито переглядываясь. Чонгук медленно положил палочки на поднос. Он не кричал. Он даже не повысил голос. Он просто повернул к Тэхёну голову, и его взгляд, тёмный и тяжёлый, заставил улыбку с лица друга сползти мгновенно.       — Он не серая мышь, — прорычал Чонгук так тихо, что слышно было только Тэхёну. В его голосе звучала такая стальная, холодная ярость, что по спине пробежали мурашки. — Его имя — Юнги. И больше я не хочу слышать о нём в таком ключе. Понятно?       Тэхён замер, глотнув воздух. Он видел, что его друг не шутит. Это было по-настоящему. Впервые по-настоящему.       — Да, конечно, прости, — пробормотал он, отводя взгляд. — Не подумал.       Тем временем Юнги, сидя на скамейке в университетском парке и безучастно ковыряя вилкой салат в ланч-боксе, вновь и вновь перебирал в памяти эти короткие, обжигающие встречи. Рядом хмурый Хосок молча наблюдал за ним.       Его сердце бешено стучало рядом с Чонгуком, а внутренняя омега млела от внимания альфы и тянулась навстречу этому сильному, спокойному запаху. Юнги чувствовал исходящую от Чонгука искреннюю, неподдельную симпатию и интерес. И это пугало его куда сильнее.       Признаться себе в том, что ему тоже — до дрожи в коленях, до боли в груди — хочется этих встреч, что его неудержимо тянет к альфе, значило распахнуть двери, которые он годами заколачивал гвоздями. Значило снова стать уязвимым. Снова рискнуть. А он больше не мог рисковать. Его доверие уже однажды растоптали в грязь, оставив на его месте лишь шрамы и леденящий страх.       Потому он снова и снова гнал мысли о Чонгуке прочь, строя вокруг своего хрупкого сердца всё более высокие и неприступные стены. И на каждую новую, всё более мягкую и настойчивую попытку альфы приблизиться, он отвечал ледяным, отрепетированным безразличием или привычным бегством.       Но с каждым разом делать это становилось всё труднее. И где-то глубоко внутри, под налётом страха и боли, робко пробивался крошечный росток доверия.       Недели плавно перетекали одна в другую, а настойчивое внимание Чонгука не ослабевало. Напротив, оно становилось тоньше, изобретательнее, превращаясь в настоящую осаду. Он уже не штурмовал прямыми атаками, а вёл изнурительную позиционную войну на истощение. То он «случайно» оказывался в одной очереди в столовой, и его широкая спина намеренно загораживала Юнги от посторонних взглядов, а затем он молча пропускал омегу вперёд. То он с театральным вздохом искал и всё никак не находил нужную книгу именно на тех стеллажах, между которыми уединялся Юнги. Он перестал пытаться заводить неловкие беседы, а просто находился рядом — его молчаливое присутствие было красноречивее любых слов.       И эта тихая, непоколебимая настойчивость сводила с ума не только Юнги, чьё сердце каждый раз трепетало, а внутренняя омега металась между страхом и ликованием, но и кое-кого ещё, чьё терпение лопнуло.       Однажды Юнги засиделся в лаборантской. Длинные, обычно оживлённые коридоры университета погрузились в тишину. Побуждаемый смутной тревогой, омега заторопился к выходу, свернул в короткий, слабо освещённый коридорчик, ведущий к боковой лестнице, — и резко замер, будто наткнувшись на невидимую стену.       В самом его конце, у выхода, загораживая путь, стояли три незнакомые ему фигуры. Их позы были расслабленными, но глаза, яркие и блестящие в полумраке, сверкали холодной увлечённостью охотниц, загнавших свою добычу в тупик.       Сердце Юнги провалилось куда-то вниз, и теперь нервный стук ощущался в животе, сдавливая страхом. Он инстинктивно ринулся назад, но сзади, из-за поворота, уже раздались чёткие, неспешные шаги — ещё две омеги молча встали позади него, наглухо перекрыв путь к отступлению. Ловушка захлопнулась. Его окружили кольцом.       — Ну, ну, ну, куда это ты так спешишь, мышонок? — Голос девушки прозвучал ядовито, заставляя по коже пробежать неприятный холодок. Она сделала изящный шаг вперёд, и её насмешливый, оценивающий взгляд скользнул по старой толстовке и простым джинсам Юнги с таким нескрываемым презрением, будто он был одет в лохмотья. — Что, твой личный телохранитель сегодня отпросился? Оставил тебя одного гулять по тёмным углам?       Юнги стиснул ремень сумки. Он молчал, упрямо уставившись в трещинку на кафельном полу.       — Что, альфа твой уже нашёл себе кого-то послаще? — проговорила одна из подруг шипящим и колким голосом. — Или просто наигрался в благородного спасителя и бросил? Жалко. Хотя с тобой, смотрю, и играться-то не во что.       — Может, он тебе просто из жалости кофе тот покупал? — фыркнула другая, скрестив руки на груди. — Пожалел убогого. Он же такой... добрый.       Очевидно, главная девушка вновь приблизилась, встала так близко, что Юнги задохнулся от удушливого облака её резкого, цветочного парфюма.       — Слушай меня внимательно, серая мышь, — она произнесла это почти шёпотом. — Чонгук — не для тебя. Он не будет тратить своё время на такую незаметную, дрожащую посредственность, как ты. Он скоро наиграется в эту игру и вернётся туда, где ему и место. К тем, кто ему действительно ровня. Ясненько?       Её рука, украшенная тонкими браслетами, внезапно взметнулась, и она резко, с насмешкой щёлкнула его по кончику носа. От неожиданности и унижения Юнги вздрогнул всем телом, а в ушах зазвенело злорадное, сдержанное хихиканье её свиты.       — Так что сделай нам всем одолжение, — продолжила она, её накрашенные глаза сузились до двух опасных щёлочек. — Перестань крутиться у него под ногами. Исчезни. Слейся с грязью на стенах. А не то... — она сделала паузу, чтобы её слова обрели нужный вес, — укажем на твоё настоящее место другим способом. И поверь, тебе не понравится.       Юнги сжался в комок, чувствуя, как мелкие, ледяные мурашки страха бегут по спине. Горло сжалось тугим, болезненным спазмом, не позволяя издать ни единого звука. Он мог только безмолвно, покорно кивнуть, желая в тот момент лишь одного — чтобы этот кошмар поскорее закончился, чтобы земля разверзлась и поглотила его.       Девушка удовлетворённо улыбнулась, ещё раз окинула его с ног до головы уничижительным, торжествующим взглядом и, плеснув на него последней порцией своего ледяного презрения, лёгким взмахом изящной руки дала знак своим подружкам. Стена из тел расступилась, образовав узкий, унизительный коридор.       Юнги прошёл сквозь этот строй, чувствуя, как на его спине горят их колющие, ненавидящие взгляды. Он не оборачивался, не ускорял шаг, двигаясь на одеревеневших ногах, пока не свернул за угол и не оказался в широком, ярко освещённом главном коридоре. Только тогда он прислонился к стене, дрожа крупной дрожью, и закрыл глаза, пытаясь заглушить панику, что звенела в ушах, и отдышаться, прогнать прочь тень их угроз.       Он изо всех сил попытался сделать вид, что ничего не произошло. Списать всё на обычные студенческие склоки, на пустые слова. Но холодный, тяжёлый ком страха, поселившийся глубоко у него в груди, наотрез отказывался растворяться.       Чонгук заметил перемену почти сразу. На следующий день после той злополучной встречи в коридоре Юнги не просто вернулся к прежней тактике избегания — он откатился назад, в самую глубь своей раковины, закрывшись ещё сильнее. И это был не просто испуг.       Омега не просто отводил взгляд — он буквально вжимался в стены, замирал на месте, словно заяц, заслышав знакомые тяжёлые шаги, и срывался с места, едва альфа приближался. В его выразительных, чайных глазах снова поселился тот самый дикий, испуганный олений блеск, который вонзился в память Чонгука с самой первой встречи у университетских ворот. И этот страх было больно видеть. Больнее, чем просто игнорирование.       Но самое главное — запах. Его сладкий, манящий аромат теперь отдавал едкой, горьковатой ноткой. От него пахло паникой. Страх был настолько густым и ощутимым, что Чонгук почти физически чувствовал его на языке.       Это не просто беспокоило альфу — это будило в нём глухую, слепую, тревожную ярость. Зверь внутри метался в клетке собственного неведения, буквально выл, чуя явную угрозу, но не в силах разглядеть её источник. Он попытался осторожно подойти в библиотеке, но Юнги, лишь мельком завидев его силуэт в проходе между стеллажами, подскочил и выбежал из зала. Он попытался поймать его взгляд в шумной, пропахшей едой столовой, сев за соседний столик, но Юнги упорно вглядывался в свою тарелку с рисом.       Терпение Чонгука, и без того натянутое, лопнуло. Он подкараулил его у выхода из корпуса, в относительно безлюдном переходе, и решительно перегородил дорогу, блокируя единственный путь к отступлению.       — Эй, — окликнул он, заставляя свой низкий голос звучать как можно мягче. — Юнги. Постой секунду. У тебя всё в порядке? Я что-то сделал не так?       Омега вздрогнул так сильно, что чуть не выронил сумку, и отпрянул на шаг назад, вжимая голову в плечи, стараясь казаться меньше. Его испуганные глаза метнулись по сторонам, безуспешно ища путь к отступлению.       — Д-да, — выдохнул он, и его голос прозвучал тонко, надломленно и до жути фальшиво. — Всё... всё в полном порядке. Абсолютно.       — Ты уверен? — Чонгук нахмурил густые брови. Он заметил лёгкую, едва уловимую дрожь в пальцах, сжимающих ремень сумки. Заметил, как тот беспокойно, нервно облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы. — Юнги, посмотри на меня. Что-то случилось?       — Нет! — ответ прозвучал слишком громко, слишком резко. Юнги словно сам испугался собственной реакции и понизил голос до сдавленного, торопливого шёпота. — Ничего не случилось. Честно. Просто... устал. Экзамены скоро. Много учебы. Голова идёт кругом.       Он снова попытался увернуться, проскользнуть мимо, но Чонгук переместился, снова преграждая путь своим массивным телом. Альфа внутри бушевал, требовал действий, требовал схватить, прижать к себе, вдохнуть его запах и спрятать. Эта слепая ярость от собственного неведения сводила с ума, заставляя чувствовать себя беспомощным дураком.       — Если кто-то тебя достает, если кто-то что-то сказал или сделал... — начал он, подбирая слова с неестественной для себя осторожностью, но Юнги тут же перебил его, и в его глазах вспыхнула такая паника, что у Чонгука похолодело внутри, а в ушах зазвенела тишина.       — Нет! Никто! Всё нормально, правда-правда, я... Мне просто нужно идти.       И на этот раз, пользуясь секундным замешательством Чонгука, парализованным этой вспышкой чистого, ничем не прикрытого страха, он резко рванулся вперёд, проскочил мимо, поджав плечи, не оглядываясь, почти побежал, растворившись в сгущающихся вечерних сумерках.       Чонгук остался стоять посреди пустого двора, сжав кулаки так, что короткие ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Чувство унизительной беспомощности и непонятной, гнетущей тревоги разъедало его изнутри. Он видел этот страх, чувствовал его едкий привкус. Юнги смотрел на него как на угрозу, а не на защиту.       И самое ужасное, самое ранящее было в том, что Юнги ему не доверял. Он боялся сказать ему правду.       Это случилось через пару дней, в самый, казалось бы, безмятежный и безобидный момент. Солнце пробивалось сквозь лёгкие облака, заливая тёплым светом тихий внутренний дворик университета. Юнги сидел на своей любимой скамейке, спрятанной в тени старого дерева, полностью погружённый в конспекты. Лучи солнца грели спину, а тишину нарушало лишь стрекотание насекомых в траве. Он почти расслабился, почти позволил себе поверить, что угрозы той омеги — всего лишь пустые слова.       Внезапно резкая тень упала на страницы его тетради. Он медленно поднял голову, и сердце замерло в предчувствии беды. Перед ним, загораживая солнце, стояли она и её верные подруги. Их лица искажали жестокие, самодовольные ухмылки.       — Смотри-ка, кто тут у нас пригрелся на солнышке, как ни в чём не бывало, — прошипела та самая девушка, её голос звучал словно шипение змеи. — Думал, спрятался в своей норке? Наивный.       Юнги инстинктивно попытался вскочить, схватить свои вещи, но было уже поздно. Рука одной из девушек надавила на плечо, возвращая его на лавку.       — Мы тут подумали, что тебе, книжному червю, явно не хватает... витаминов и кальция, — громко, с притворной заботой рассмеялась одна из подруг, и прежде чем Юнги успел среагировать, отшатнуться или поднять руки в защите, она резко, с размаху взмахнула рукой.       Холодная, липкая, сладко-отвратительная жидкость хлестнула ему прямо в лицо. Она залила глаза, забилась в нос, затекла за воротник толстовки, тут же пропитав ткань мерзким, приторным запахом банана. Он зажмурился, закашлялся, задыхаясь от шока, неожиданности и душащего запаха. Белые капли стекали по его щекам и подбородку, пачкая конспекты и его дрожащие руки.       — Вот так тебе куда лучше, — язвительно прокомментировала главная девушка, с наслаждением наблюдая за его унижением, в то время как вторая подруга уже достала телефон и навела камеру на его перекошенное от шока и стыда лицо. — Ну же, мышка, улыбнись для истории! Покажи всем свой новый образ!       — П-прекратите... Пожалуйста... — попытался он вытереть лицо рукавом, но это лишь размазало липкую жидкость ещё больше. Его голос дрожал, срывался на шёпот, пробиваясь сквозь спазм в горле.       Но они не прекращали. Их громкий, визгливый смех резал слух, смешиваясь с навязчивым щелчком камеры и его собственным прерывистым дыханием. Он чувствовал, как по щекам, смешиваясь с белыми потеками, катятся горячие слёзы.       — Как думаешь, Чонгуку понравится это видео? — крикнула ему она, когда они, наконец, насытившись зрелищем, стали отступать, оставляя его одного на скамейке, мокрого, липкого, униженного и мелко дрожащего. — Или он окончательно поймёт, какое жалкое существо ты на самом деле?       Юнги не помнил, как добрался до дома. Его ноги несли сами, по пути встречая лишь расплывчатые пятна лиц и смутные звуки города. Он механически закрыл за собой дверь и сполз на пол в прихожей, не в силах сделать и шага больше. Его тело била крупная, неконтролируемая дрожь, а в ушах, словно на повторе, всё ещё стоял тот самый отвратительный, визгливый смех и безжалостные щелчки камеры.       Он достал телефон дрожащими, липкими пальцами. Экран был заляпан следами молока. На нём горели уведомления: несколько пропущенных звонков от Хосока и... одно новое сообщение. Всего два слова от Чонгука: «Как ты?»       Это простое, ни к чему не обязывающее сообщение стало последней каплей. Охваченный всепоглощающей паникой и леденящим душу стыдом, он с трудом нашёл в настройках нужную функцию и заблокировал номер. Потом, почти что в истерике, зажал кнопку и отключил телефон совсем, словно разрывая последнюю ниточку, связывающую его с внешним миром, и швырнул его в дальний угол маленькой прихожей.       Он не пришёл на занятия на следующий день. Он не открыл дверь комнаты, когда взволнованный друг пришёл проведать его, стуча в неё кулаком и умоляя, почти плача, объяснить, что же случилось.       Юнги закрылся. Полностью и окончательно. Он лежал в постели, уставившись в потолок пустым, ничего не выражающим взглядом, и чувствовал, как что-то важное и хрупкое внутри него окончательно трескается, рассыпается в мелкий, безжизненный прах. Это был не просто испуг или обида. Это был полный, глубокий эмоциональный слом. Все стены, все укрепления, которые он так тщательно выстраивал годами, рухнули в одно мгновение под ничтожным напором баночки бананового молока и оглушительной жестокости чужого смеха. И под грудами этих обломков осталось лишь тихое, безвоздушное, ледяное опустошение.       Видео всплыло на следующий день в одном из местных студенческих чатов, том самом, где обычно обсуждают сплетни и делятся мемами. Кто-то из «доброжелателей» скинул его без всякой подписи, но всем и так было с первого кадра абсолютно ясно, кто герои этого унизительного спектакля. Чонгук увидел его совершенно случайно, листая ленту в ожидании начала занятий. И в одно мгновение его мир сузился до размеров экрана смартфона.       Он смотрел, как липкая, отвратительно-белая жидкость заливает мягкие, пушистые каштановые волосы, как съёживается от чистого, животного ужаса и всепоглощающего стыда худенькая, хрупкая фигурка на скамейке, как дрожат тонкие плечи под грубой тканью толстовки. Он слышал их — их визгливый, беспощадный, по-звериному радостный смех. И он слышал оглушительную, разрывающую сердце тишину Юнги. Это молчаливое, покорное принятие удара, эта полная капитуляция были в тысячу раз хуже любых криков или проклятий.       Что-то горячее и абсолютно первобытное взорвалось у него глубоко в груди, сжимая горло. Сжатые до хруста кулаки заныли от напряжения, а в висках застучала ярость, вышибающая все мысли, кроме одной — найти. Он не помнил, как оказался в длинном, оживлённом коридоре, где обычно тусовалась Ына со своей свитой. Его взгляд, затуманенный бешенством, нашёл её мгновенно. Она стояла, беззаботно болтая с кем-то, её лицо сияло самодовольной ухмылкой, которая сейчас казалась ему ядом.       Он пошёл к ней, и толпа вокруг затихала по мере его приближения, расступаясь перед ним. Воздух напрягся до предела, густо насыщаясь его яростным, неконтролируемым, тяжёлым феромоном, от которого у некоторых закружилась голова. Ына обернулась на это внезапное затишье, её улыбка сползла с лица, сменяясь настороженностью, а затем и примитивным страхом, когда она увидела его лицо.       — Это твоих рук дело? — голос Чонгука был негромким, он был низким, сиплым, клокочущим от едва сдерживаемого рыка. Он поднёс к её лицу телефон с включённым видео так близко, что экран чуть не касался её носа.       — Чонгук, подожди, я не... — она попыталась сделать шаг назад, инстинктивно поднимая руки в жалком защитном жесте, но он грубо схватил её за запястье, притягивая к себе. Ына мгновенно замолчала, почувствовав стальную силу его хватки.       — Я спрашиваю, — он проговорил медленнее, тише и оттого ещё страшнее. — Это ты осмелилась тронуть его? Моего омегу?       Фраза «моего омегу» прозвучала не как вопрос, а как приговор. Как клеймо. Как дар, который она так отчаянно пыталась заполучить, но так и не смогла. Ына резко побелела, её губы задрожали.       — Он сам... он сам напросился! — попыталась вырвать стиснутую руку, её голос противно визжал от страха и унижения. — Эта жалкая серая мышь...       — ЗАТКНИСЬ! — низкий, раскатистый, утробный рык вырвался из груди альфы, полный чистой ярости, так что все стоящие рядом вздрогнули. Он отпустил её руку с нескрываемым презрением, будто коснулся чего-то грязного. — Ты — жалкая, зазнавшаяся кукла, которая возомнила себя королевой. Ты и твои прихвостни — последнее дерьмо на подошвах моих кроссовок. Ты никогда не была и не будешь мне и ему ровней. Запомни это. Навсегда. И так же запомните все вы, — он обвёл взглядом онемевшую, застывшую толпу, и его глаза, горящие холодным огнём, выжигали стыд в каждом, на ком останавливались, — если кто-то из вас посмотрит на него косо, подойдёт к нему, скажет хоть слово — я сотру вас в пыль. Понятно?       Чонгук не ждал ответа. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставляя за собой звенящую, гробовую тишину, пристыженные взгляды и униженную Ыну с перекошенным от бессильной ярости и жгучего, всепоглощающего стыда лицом.       Но его собственная ярость не находила выхода. Она продолжала кипеть в нём, раскалённым, ядовитым потоком разливаясь по венам. Он отправлял сообщения Юнги. Они не доставлялись. Он звонил снова и снова — «абонент недоступен». Эта механическая, бездушная фраза отдавалась в его голове эхом.       Уже вечером он стоял под дверью квартиры Юнги и стучал, сначала сдержанно, потом всё настойчивее, почти отчаянно. Дверь открыл Хосок. Его лицо было перекошено от напряжения, а глаза горели холодным, обвиняющим огнём. Естественно, он уже знал о том, что случилось. Наверняка один из первых оказался рядом с омегой. Именно в тот момент, когда Чонгук должен был поддержать, окружить заботой... Предотвратить...       — Что тебе надо? — бросил он, перекрывая проход в квартиру своим телом.       — Привет... Можешь позвать Юнги? — голос Чонгука прозвучал хрипло, неузнаваемо.       — Ты уже достаточно навредил. Оставь его в покое.       — Я хочу знать, как он! — Чонгук попытался заглянуть за его плечо в тёмный коридор квартиры, но Хосок не дрогнул. — Я видел то видео! И я разобрался с ними! С этой сукой!       — Поздно! — Хосок не уступал ни на миллиметр, его голос дрожал от сдерживаемой ярости и боли за друга. — Ты должен был защитить его до того, как это случилось! А не после! — Он давил на больное, указывая на ошибку альфы. — Это ты привлёк к нему внимание всей этой своей... своим вниманием! Зачем вообще полез к нему?! Тебе что, мало омег было? А теперь он... — голос Хосока сорвался, в нём послышались слёзы, которые он отчаянно пытался подавить, — Он не разговаривает, не ест, почти не спит! Он сломан, Чонгук! Так что если на самом деле желаешь ему добра — исчезни! Просто оставь его в покое! Навсегда!       Слова били больнее, чем любое физическое оскорбление, точнее любого удара. Он отступил на шаг, будто от сильного толчка в грудь, и вся его недавняя ярость, вся уверенность и сила мгновенно испарились, сменившись пустотой и жгучим отчаянием.       — Я... я просто хотел... — он не смог договорить, слова застряли в горле колючим комом. Он видел свою вину, свою слепоту, свою глупость в глазах Хосока. И он с ужасом, с абсолютной, бесповоротной ясностью понимал, что тот прав. Абсолютно прав.       Он развернулся и молча ушёл, не в силах найти оправданий. Его плечи ссутулились под невыносимой тяжестью полного поражения. Чонгук утонул в своей симпатии, в своих зарождающихся чувствах к Юнги и даже не задумался, что его настойчивое внимание может сделать из омеги мишень для издевательств. А ведь Юнги с самого начала давал понять, что не хочет сближаться, держал дистанцию, за пределы которой альфа грубо вторгался, не обращая внимания ни на что вокруг. И теперь он подставил под удар маленького, беззащитного ангела. Из-за своей собственной непростительной самоуверенности и глупости.