Там, где мы свободны

Тишина больничной палаты казалась почти неестественной. Даже аппарат, мерно фиксирующий пульс, будто стал бить медленнее, опасаясь нарушить хрупкое равновесие. Сквозь мутное стекло сочился рассвет — бледный, растерянный, как человек, который ещё не решился войти в новый день. Итадори сидел у кровати брата, держа его ладонь в своей. Под головой — больничная простыня, глаза красные от усталости. Он не знал, сколько уже так просидел — час, день, вечность. Каждая минута ожидания растягивалась, как резина, а единственным доказательством, что жизнь ещё теплится, было лёгкое движение грудной клетки под простынёй. — Проснись, — шептал Юджи, голосом, в котором дрожало отчаяние. — Пожалуйста… я рядом. Всегда рядом. Он не заметил, как веки опустились, и сон, тяжёлый, тянущий на дно, накрыл его. Но не надолго. Рядом что-то изменилось — дыхание стало прерывистым, неровным. Пальцы, до этого холодные и неподвижные, вдруг дёрнулись. Итадори вздрогнул, распахнул глаза — и встретился с чужим взглядом. Алым. Колючим. Неживым. — …Рёмен? — тихо, почти шёпотом. — Ты… проснулся? Я так рад… я… я всё обдумал, Рёмен, любимый. Я тоже… я тоже люблю тебя… Но ответом стал низкий, хриплый голос, который никак не мог принадлежать ребёнку: — Что за… чушь ты несёшь, пацан? Рука вырвалась из его ладоней. Итадори замер. Перед ним всё тот же мальчик — те же тёмно-розовые вихры, тонкие запястья, но взгляд… этот взгляд не принадлежал ребёнку. — Рёмен… — осторожно начал он. — Не называй меня этим именем, — оборвал тот. — Это слишком… мягко. Я — Сукуна. Он поморщился, прижимая ладонь ко лбу. Воспоминания ударили одно за другим — древние битвы, крики, кровь, запах железа, крики умирающих. А следом — другое: смех, свет фейерверков, запах каши и чьи-то добрые руки. Всё перемешалось, как сон, из которого невозможно вырваться. — Что за… — хрипло выдохнул он. — Что это было со мной? Юджи растерянно отступил на шаг. — Сукуна?.. Это… правда ты?.. — Впервые за всё это время — да, — слабо усмехнулся тот. — И что за чушь я слышал, пока приходил в себя? Любишь? Ты? Меня? Короля Проклятий? — губы скривились в издевчивой ухмылке. — Смешно. Но тут же его усмешка погасла — взгляд упал на руки. Слишком гладкие. Чистые. Маленькие. Детские. — Что за… — он вытянул руку вперёд, будто проверяя реальность. — Нет. Нет, нет, нет… Он щёлкнул пальцами. Раз. Второй. Ничего. Губы сжались в тонкую линию. — Клеверное рассечение, — прошипел он. Воздух дрогнул — и стих. Ни искры, ни вихря, ни малейшего следа энергии. В палату вошли Сакура и доктор. — Боже мой, он очнулся! — вскрикнула женщина. — Рёмен, милый, как ты себя чувствуешь? — Не называй меня этим, — хрипло отрезал Сукуна, глядя прямо ей в глаза. — И не смей говорить со мной так фамильярно. Доктор опешил. Сакура замерла. — Рёмен… — Сказал же — Сукуна, — бросил он и, чуть повернув голову к Итадори, добавил с хищной ухмылкой: — Видишь, даже тут всё забыли, кто перед ними стоит. Он вскинул руку. Пальцы снова выстроились в знакомый знак. — Клеверное рассече— Ничего. Тишина. Только писк приборов. — Ну же! — выкрикнул он, ударяя по столу ладонью. — Работай, чёрт тебя побери! Итадори бросился вперёд, встал между ним и остолбеневшими взрослыми: — Всё в порядке! Он… просто вспомнил кое-что. Ему нужен покой. Дайте нам пять минут поговорить? Доктор обменялся взглядом с Сакурой и медленно кивнул. — Хорошо. Пять минут. И не вздумайте ссориться. Когда дверь за ними закрылась, Сукуна замер. Плечи дрожали. — Где она? — прошептал он. — Моя сила… моя суть… Где? — Её нет, — тихо сказал Юджи. — Здесь ты — человек. — Просто человек? — он усмехнулся, но в голосе звенела трещина. — Смешно. Он сжал кулаки, ногти впились в кожу. — Да давай, смейся, — вдруг выкрикнул он, оборачиваясь к Итадори. — Смейся, что я слаб! Что жалкий, беспомощный! Что великий Король Проклятий теперь даже муху не убьёт! Итадори не шелохнулся. — Мне не смешно. Сукуна резко отвернулся. Глаза блеснули — злостью, стыдом, почти… болью. — Убирайся, — прохрипел он. — Мне нужно думать. Но Юджи не ушёл. Он молча подошёл ближе, встал рядом. — Что ты собираешься делать? — тихо спросил он. Сукуна усмехнулся. В уголках губ мелькнуло что-то жестокое. — Что я собираюсь делать? — повторил он, как будто пробуя слова на вкус. — Захватить этот мир. Даже без силы. Пусть видят, что я — Сукуна — могу заставить его склониться, не поднимая руки. Он произнёс это тихо, почти спокойно, но в его голосе звучала такая уверенность, что Юджи невольно поёжился. — Ты ведь… — начал он. — Заткнись. Не мешай. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*** Они вернулись в приют. Воздух пах хлебом и чистящим средством, как всегда. Махито и Кана первыми подскочили к ним. — Рёмен! — Махито обрадованно махнул рукой. — Ты живой! Я уж думал, мы тебя на молоке вспоминать будем! — Сукуна, — холодно поправил тот. — Окей, «Сукуна», — хихикнул Махито. — Король чего там? Завтраком командуешь? — Заткнись, пока зубы целы, — процедил Сукуна, проходя мимо. Кана прыснула со смеху, прикрывая рот рукой: — Да ну, он теперь вообще другой! Может, ему снова в больницу? Махито фыркнул, изобразив поклон: — Ваше Величество, не прикажете ли кашу с изюмом? Итадори хотел вмешаться, но увидел, как напрягся брат. На миг Сукуна сжал кулаки — потом медленно разжал. Ни слова. Ни вспышки. Только едва заметное дрожание подбородка. Я слаб... даже на страх не способен вызвать… — Идите к чёрту, — бросил он и скрылся в комнате. **✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*** Вечер опустился тихо. В их комнате горела одна лампа, тёплая, жёлтая. Сукуна сидел на кровати, скрестив руки на груди. Юджи что-то писал в тетради. Молчание было вязким, как туман. — Сукуна, — наконец сказал он. — Я знаю, тебе тяжело. Но… я всё равно люблю тебя. Неважно, кем ты был. Сукуна не поднял головы. — Любишь, значит, — хмыкнул он. — Наивный. Думаешь, любовь что-то меняет? — Думаю, да, — ответил Юджи просто. — Ты ведь сам не переставал любить, даже когда я тебя оттолкнул. Сукуна на секунду напрягся, но потом лишь фыркнул: — Ошибка. Это была просто привязанность. Временное помутнение рассудка. — Может, и так. Но я всё равно не откажусь. — Безнадёжный, — буркнул он. — Сам напрашиваешься на боль. — Может быть. Но я не отступлю. И снова — тишина. Тепло от лампы мягко ложилось на их лица. В этом было что-то по-домашнему спокойное, почти нежное. Почти. Юджи зевнул и, будто по привычке, полез на второй ярус кровати. Сукуна нахмурился. — Эй. Что ты делаешь? — Ну… я обычно тут сплю, когда тебе снятся кошмары, — неловко улыбнулся Итадори. — Ты сам просил, помнишь? — Это было до того, как я вспомнил, кто я, — процедил тот. — Свали вниз. — Но… — Я сказал, вниз! Голос был резким, но дрожал. Юджи медленно спустился, встал у кровати, глядя на брата снизу вверх. — Ладно… доброй ночи, Сукуна. Тот отвернулся. — Доброй ночи, — буркнул он в подушку. Когда дверь за Юджи тихо закрылась, Сукуна перевернулся на спину и замер, глядя в потолок. В груди ещё билось странное чувство — неприятное, липкое. Он прогнал его привычным способом — высокомерием. Вот и отлично. Не мешает. Так даже лучше. Он сложил руки за головой, медленно выдохнул. Ничего. Без силы — добьюсь большего. Этот мир склонится сам, стоит мне щёлкнуть пальцами. Все они будут служить мне. А в первую очередь он! Уголок губ изогнулся. Ухмылка — хищная, самодовольная, но в ней всё же таилась тень тепла, о которой он сам не хотел знать. А пока… пусть спит. Пусть думает, что всё хорошо. Когда я возьму этот мир в руки — он поймёт, кто рядом с ним настоящий король. Он закрыл глаза, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. И перед тем, как провалиться в сон, Сукуна позволил себе последнее, почти ленив ое, самодовольное: — Всё идёт, как надо, — прошептал он и усмехнулся. — Даже без силы.