Несмыкаемые небеса

Солнечная колесница уже скрылась за горизонтом, оставив небо в багрово-золотых тонах, когда Аполлон наконец остановился. Он обошёл пол-Олимпа, от чертогов Гефеста до самых дальних виноградников, но следов брата не нашёл. Гермес словно растворился в воздухе, став его частью. Ветра не было — ни лёгкого дуновения, ни шквального порыва. Затишье. И это затишье тревожило больше, чем любая буря. Аполлон стоял на краю облачной террасы, смотря на темнеющую землю. Угроза Зевса висела над ним тяжёлым плащом. Низвергнуть. Лишить скорости и силы. Для Гермеса это было бы хуже смерти. Он — это движение, полёт, скорость. Сделать его смертным, приковать к земле... Нет, этого допустить было нельзя. Он чувствовал себя дураком. Бегал по Олимпу, словно мальчишка, в то время как его брат, мастер побегов и укрытий, наверняка давно всё знал и просто... спрятался. Наслаждаясь зрелищем, как всесильный Аполлон метается в поисках. Гнев закипал внутри него снова, густой и горячий. Но под ним шевелилось нечто иное — холодная, цепкая тревога. А если Гермес не просто прячется? А если он напоролся на кого-то всерьёз разгневанного? Тот же Гефест в ярости мог быть опасен. Аполлон сжал кулаки. Золотые браслеты впились в запястья. Нет, он не будет больше бегать. Если Гермес не желал быть найденным, обычными способами его было не отыскать. Но были другие методы. Более тонкие. Он вернулся в свой зал для муз. Тишина здесь теперь казалась зловещей. Он прошёл к ларцу из сандалового дерева и достал оттуда свою лиру. Не ту, на которой играл для развлечения, а другую — древнюю, полированную руками поколений, чьи струны были сплетены из солнечных лучей. Он присел на пол, скрестив ноги, и положил инструмент на колени. Закрыл глаза, отрешившись от всего: от гнева отца, от досады, от тревоги. Он искал внутри себя не злость на брата, а... его суть. Суть Гермеса. Не вора и не посланника. Не сорванца и не засранца. А того мальчишку с взъерошенными каштановыми кудрями, который тайком пробирался в его покои, чтобы послушать, как он играет. Того, чьи глаза загорались азартом не только от проказ, но и от удачно сложенной фразы в споре. Того, чей смех звучал искренне и заразительно, когда он забывал о своих масках. Аполлон коснулся струн. Но он не стал играть мелодию погони или гнева. Он извлёк тихий, пронизывающий душу звук. Зов. Не приказ, а именно зов. В нём была тоска по тому самому братству, что они растеряли где-то меж ссор и насмешек. В нём было воспоминание о доверии, которое когда-то существовало между ними, до того как они надели доспехи из сарказма и отчуждения. Он вплетал в музыку образы: прохладу теней в его зале в жаркий день, вкус нектара, которым они тайком делились в детстве, шелест красного плаща, мелькающего вдали. Он играл не о том Гермесе, которого все видели, а о том, кого знал только он. Одиноком, слишком быстром для этого мира, вечно ищущем одобрения через непослушание. Он играл долго. Солнце давно скрылось, и зал осветился лишь мягким золотистым сиянием, исходящим от самого Аполлона и его инструмента. И когда последняя нота замерла в воздухе, дрожа, как крыло стрекозы, в дверях послышалось шуршание. Аполлон не открыл глаз. Он знал. — Я не для того звал, чтобы ты оправдывался, — тихо сказал он. С порога донёсся сдавленный вздох. Потом — осторожные шаги. Сандалии с крылышками едва шуршали по мрамору. — Я и не собирался, — голос Гермеса звучал непривычно глухо, без привычной бравады. — Как ты... Я был далеко. Очень далеко. И вдруг... услышал. Аполлон наконец поднял веки. Гермес стоял в нескольких шагах, съёжившись, без своего блистательного плаща. Его взъерошенные кудри казались темнее в сумерках, а на веснушчатом лице застыло выражение не то вины, не то изумления. — Все слышали, — ответил Аполлон. — Но отозвался только ты. Потому что звал я тебя. Они смотрели друг на друга через темнеющий зал. Вся злость Аполлона куда-то ушла, оставив после себя лишь усталую пустоту и щемящую боль за этого глупого, безрассудного мальчишку. — Отец... — начал Гермес, глядя в пол. — Знаю, — перебил Аполлон. — Ты должен был доставить руды Гефесту. Где они? Гермес сглотнул и неуверенно мотнул головой в сторону окна. — На дне ущелья в Фессалии. Я... я отвлёкся. Там такие облака были... причудливые. Я начал гоняться за ними, а тюк... выскользнул. Он сказал это так просто, так по-детски нелепо, что у Аполлона не осталось даже сил ругаться. — И вместо того чтобы вернуться и признаться, ты решил прикрепить к щиту Гефеста свою застёжку? — спросил он без упрёка, с каким-то горьким любопытством. Гермес вдруг ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой, вымученной. — Показалось смешным. Мол, вот тебе твой шлем, а руды... тоже где-то тут. Аполлон медленно поднялся. Он подошёл к брату, который казался вдруг меньше ростом, и протянул ему ту самую застёжку, что нашёл на подушке. — Ты обронил. Гермес взял её, сжал в ладони. Потом поднял на старшего брата виноватый, но уже с проблеском привычного озорства взгляд. — Что теперь будем делать? — Теперь, — Аполлон вздохнул, поворачиваясь к выходу, — мы полетим в Фессалию. Поднимем твои руды. А потом я лично отведу тебя к Гефесту, и ты будешь ползать перед ним на коленях, вымаливая прощение. Гермес скорчил гримасу. — Ползать? Это слишком унизительно. Может, лучше я спою ему что-нибудь похабное? Это всегда работает. — Ты будешь ползать, — повторил Аполлон без тени сомнения. — И если я увижу хотя бы намёк на ухмылку, я сам расскажу Отцу, где ты прятал свои крылатые сандалии в десять лет, после того как украл молнии. Гермес замер с открытым ртом, а потом расхохотался — тихо, сдавленно, но искренне. — Чёрт, Аполлон, я же думал, ты забыл. — Я ничего не забываю, — старший брат тронул его за локоть, направляя к выходу. Его пальцы на мгновение задержались на рукаве брата, ощутив под тканью напряжение мышц. — Особенно твои глупости. Летим. У нас мало времени. И в этот раз Гермес не спорил. Он лишь кивнул и последовал за ним, в наступающие сумерки, где его уже ждало не самое приятное, но необходимое искупление.