Несмыкаемые небеса

Тишина, что принес с собой Аполлон, оказалась прочнее и неприступнее любых стен Олимпа. Она висела между ними невидимой, но ощутимой пеленой, сквозь которую не мог пробиться даже самый настойчивый ветер. Гермес следовал за братом по тропе, ведущей к их покоям, как призрак. Обычно он то обгонял Аполлона, то кружил вокруг него, сыпля словами, как золотыми монетами, стараясь вызвать хоть какую-то реакцию. Сейчас он просто шёл сзади, впервые в жизни не зная, что сказать. Унижение у Гефеста было ничто по сравнению с этим ледяным, безмолвным презрением. Аполлон вошёл в свои покои, не захлопнув дверь перед носом у брата, но и не приглашая его войти. Он прошёл к столу, налил себе кубок чистой воды и отпил медленным глотком, глядя в темноту за окном. Он не смотрел на Гермеса, не упрекал, не читал нотаций. Он просто игнорировал его существование. Гермес замер на пороге, чувствуя себя незваным гостем в месте, которое всегда было для него вторым домом. — Ну скажи уже что-нибудь! — вырвалось у него наконец, и голос его прозвучал сдавленно и неестественно. — Кричи! Ругайся! Пригрози рассказать Отцу ещё какую-нибудь мою детскую тайну! Что угодно! Аполлон не обернулся. Он лишь поставил кубок на стол с тихим, чётким стуком. — Это ведь из-за того, что я встал на колени? — Гермес сделал шаг вперёд, и в его тоне зазвучала отчаянная надежда. — Я же сделал, как ты велел! Ты сам сказал! — Я сказал много чего, — наконец произнёс Аполлон, всё так же глядя в ночь. Его голос был ровным, безжизненным, лишённым всяких эмоций. — И ты никогда не слушал. Почему ты начал слушать именно сейчас, когда дошло до настоящей опасности? Почему нельзя было просто послушаться с самого начала? Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах, обычно ясных и тёплых, как летнее небо, стояла зимняя стужа. — Я устал, Гермес. Устал быть твоей страховкой. Твоим щитом перед Отцом. Твоей совестью, которую ты так легко отключаешь, когда тебе вздумается. Сегодня это руды Гефеста. Завтра? Что ты стащишь со щита Афины? Решишь прокатиться на колеснице Гелиоса? Твоё легкомыслие перестало быть забавным. Оно стало опасным. И утомительным. Каждое слово падало, как камень. Гермес стоял, опустив голову, сжимая в кармане обе застёжки — свою и ту, что вернул ему Гефест. — Я… я не хотел… — попытался он найти оправдание, но слова застряли в горле. Все они звучали бы жалко и лживо. — Ты никогда не «хочешь» проблем, — перебил его Аполлон. — Ты их создаёшь. А я за тобу убираю. И я больше не хочу этого делать. С сегодняшнего дня ты сам несёшь ответственность за свои поступки. Сам отвечаешь перед Отцом, перед Гефестом, перед всеми. Я больше не приду на помощь. Не стану искать тебя своей музыкой. Не буду выгораживать. Он прошёл мимо него к двери и мягко, но недвусмысленно прикрыл её. — Можешь идти. Нам нечего больше сказать друг другу. Гермес не двигался. Он смотрел на гладкую, полированную древесину двери, за которой скрылся его брат. В ушах стояла оглушительная тишина, страшнее любого грома. Он чувствовал, как у него внутри что-то обрывается. Что-то важное и прочное, что держалось все эти годы, несмотря ни на что. Он повернулся и побрёл прочь по пустынному коридору. Его крылатые сандалии волочились по мрамору, не издавая привычного весёлого шуршания. Он не летел, не мчался — он шёл, как смертный, ощущая тяжесть каждого шага. В своих покоях Аполлон стоял, прислонившись лбом к прохладной стене. В кулаке он так сильно сжимал край своего хитона, что костяшки пальцев побелели. Внутри него бушевала буря — гнев, разочарование, усталость. Но сильнее всего была боль. Боль от того, что он сделал. Боль от необходимости быть старшим, быть тем, кто устанавливает границы, даже если это ранит того, кого он... кого он всегда защищал. Он сжал веки, пытаясь прогнать образ испуганного, потерянного лица брата. Но он видел его с абсолютной ясностью. Видел, как дрожали те самые крылышки-уши, как потух блеск в глазах. Он поступил правильно. Должен был поступить правильно. Тогда почему у него на душе было так пусто и холодно, будто солнце внутри него погасло? Гермес же не пошёл к себе. Он поднялся на самую высокую, безлюдную смотровую площадку Олимпа, с которой открывался вид на уснувшую землю. Здесь гулял лишь ветер — его ветер. Но сегодня и он казался ему чужим. Он достал из кармана две золотые застёжки, положил их на ладонь и смотрел на них, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Половинки. Две половинки одного целого. Как они с Аполлоном. Солнце и Ветер. Порядок и Хаос. Глупость и Разум. Он сжал их в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Впервые за всю свою долгую, полную шалостей жизнь он понял, что значит — остаться одному. Без этого спокойного, уверенного присутствия за спиной. Без этого взгляда, в котором читалось и раздражение, и... что-то ещё, что он всегда принимал как должное. И это осознание было горше любого наказания Зевса.