Несмыкаемые небеса

Аполлон не находил себе места. Тишина в его покоях, обычно желанная, теперь давила, становясь физически ощутимой. Он пытался взяться за лиру, но пальцы не слушались, извлекая лишь разрозненные, тоскливые звуки. Он взялся настраивать солнечную колесницу к утреннему выезду, но и это не принесло успокоения. Мысли возвращались к одному: к выражению лица Гермеса в тот миг, когда он закрыл дверь. В его размышления вмешался лёгкий, но твёрдый стук в дверь. Не тот, что предварял визит муз, и не стремительный, как у Гермеса. Аполлон вздохнул. Он узнал этот стук. — Войди, Артемида. Дверь отворилась, и в покои вошла его сестра-близнец. В отличие от него, облачённого в мягкий хитон, она была в практичной короткой тунике, с луком за спиной. Лунный свет, струящийся из окна, серебрил её тёмные волосы. Её взгляд, острый и ясный, как вода в горном ручье, сразу же упал на брата. — Я видела, как твой ветреный полусводный брат носится по лугам, как угорелый, с лицом, похожим на грозовую тучу, — заявила она без предисловий, привыкшая говорить прямо. — А ты тут сидишь, словно тебе на ногу уронили гору Тавр. Что случилось на этот раз? Аполлон отвернулся к окну. — Ничего такого, что касалось бы тебя, сестра. — Всё, что касается тебя, касается и меня, — она подошла ближе, и её голос потерял оттенок насмешки, став серьёзнее. — Мы появились на свет вместе. Я чувствую, когда тебе плохо. И сейчас от тебя исходит такая мгла, что хоть солнце на небе гаси. Она помолчала, давая ему время ответить. Но он молчал. — Он снова что-то натворил? — спросила Артемида, скрестив руки на груди. — Украл твои стрелы? Подложил змею в колесницу? — Хуже, — тихо проговорил Аполлон. — Он чуть не навлёк на себя гнев Отца всерьёз. Не детскую взбучку, а настоящую немилость. И я… я сказал ему, что больше не буду за ним прибирать. Артемида внимательно посмотрела на него. — И это заставило тебя выглядеть так, будто ты потерял не брата, а часть самого себя? Аполлон резко обернулся. — Он безответственный ребёнок, Артемида! Он никогда не думает о последствиях! Он играет с огнём, а когда обжигается, бежит ко мне! Сколько это может продолжаться? — А сколько лет продолжалось наше изгнание? — спокойно спросила сестра. Аполлон замер. Вопрос повис в воздухе, неожиданный и острый. — Что? — растерянно проговорил он. — Наше с тобой изгнание с Олимпа, — напомнила она. — После того как наша мать, простая титанида Лето, привлекла внимание Зевса. Гера тогда была куда менее снисходительна, чем сейчас к проказам Гермеса. Мы родились на плавучем острове, Аполлон. Мы были изгоями. Нам приходилось бороться за место под солнцем в буквальном смысле. Мы выживали. Мы становились сильными. Без помощи, без защиты. Она сделала шаг к нему, и её глаза сверкали в полумраке. — А ему? Ему с пелёнок позволено всё. Он — любимый сын. Быстрый, смешливый, безнаказанный. Его шалости вселяют умиление в Отца, потому что он не видел его рождённым в страхе и скитаниях. У него не было нужды становиться сильным. У него был ты. Аполлон молчал, глядя на сестру. Он никогда не смотрел на это под таким углом. — Ты всегда был для него тем, кем для нас никто не был, — голос Артемиды смягчился. — Защитником. Той самой скалой, о которую разбиваются все волны. Он привык к этому. И ты привык быть этой скалой. А сейчас ты эту скалу убрал. И он не знает, как плыть без неё. И ты не знаешь, кем быть без него. — Он должен научиться! — в голосе Аполлона прозвучали отчаяние и гнев. — Он не может вечно быть ребёнком! — А ты? — парировала Артемида. — Ты всегда был взрослым, Аполлон? Даже когда мы скрывались от Пифона? Даже когда ты впервые взял в руки лук? Ты никогда не ошибался? Он опустил голову. Воспоминания нахлынули на него: страх, неуверенность, первые неуклюжие попытки управлять солнечной колесницей, когда он едва не спалил пол-Олимпа. — Это другое, — пробормотал он. — Нет, это то же самое, — она положила руку ему на плечо, и её прикосновение было твёрдым и тёплым. — Просто у него есть ты. А у тебя была только я. И мы справились. Но это не значит, что его путь должен быть таким же тернистым. Ты хочешь, чтобы он стал ответственным? Так научи его. Но не отталкивай. Не лишай его единственного человека, который всегда верил в него, даже ругая. Аполлон закрыл глаза. Он представил себе Гермеса не надоедливым сорванцом, а тем мальчиком, каким знал его много веков назад. Любознательным, восторженным, смотрящим на него, старшего брата, с обожанием и бесконечным доверием. Когда это доверие начало подрываться, сменяясь на вызов и насмешки? — Я не знаю, как иначе, — тихо признался он. — Я устал. — Тогда найди способ, — сказала Артемида, убирая руку. — Ты бог света и исцеления, Аполлон. Искуснейший из богов. Если ты можешь исцелить рану, ты можешь исцелить и связь. Просто помни: ты не должен нести его ношу. Но ты можешь идти рядом и показывать путь. Как делал это всегда. Она повернулась и направилась к выходу, но на пороге остановилась. — И ещё. Не требуй от него быть таким, как ты. Миру не нужно два солнца. Миру нужно солнце и ветер. Одно — чтобы греть, другой — чтобы не дать застояться. Без него твой свет становится слишком жгучим и бесплодным. Дверь закрылась за ней, и Аполлон снова остался один. Но теперь тишина была иной. Она была наполнена эхом слов сестры. Он подошёл к ларцу и достал оттуда не лиру, а простую тростниковую флейту. Старую, потрёпанную, с трещиной. Её подарил ему Гермес… в каком-то веке? Когда он только научился мастерить что-то своими руками. Подарок был неловким, неидеальным, но сделанным с любовью. Аполлон поднёс флейту к губам и извлёк тихую, печальную ноту. Он не играл зов. Он играл воспоминание. О том, каким оно было — их братство. До того как обиды и разочарования возвели между ними стену. И где-то далеко, в ночи, застывший на краю обрыва Гермес, прижавший колени к груди, вдруг поднял голову. Он услышал. И на этот раз в музыке не было упрёка. В ней была тоска. Общая для них обоих. И это было начало.