Несмыкаемые небеса

Аполлон не нашёл Гермеса на смотровой площадке. Там остался лишь след от его сандалий на пыльном камне да ощущение пустоты. Флейта в его руках внезапно показалась ему глупой и бесполезной. Что он хотел ей сказать? Что всё прощено? Но ничего не было прощено. Усталость никуда не делась. Слова сестры лишь заставили его увидеть проблему под другим углом, но не решили её. Он медленно спустился в свои покои, чувствуя тяжесть во всём теле. Рассвет был не за горами, а он даже не начинал готовиться к выезду. Мир останется без солнца, потому что бог света погряз в собственных семейных драмах. Ирония судьбы. Он замер на пороге своей спальни. На его идеально заправленном ложе, свернувшись калачиком, спал Гермес. Он был без плаща, в помятой тунике, волосы растрёпаны и слиплись на вспотевшем лбу. Он дышал неровно, словно плакал во сне, а на ресницах блестели высохшие следы слёз. Одной рукой он сжимал край одеяла, а другой, прижатой к груди, — те самые две золотые застёжки. Сердце Аполлона сжалось. Гнев, обида, усталость — всё это отступило перед этим зрелищем. Перед тем, как его младший брат, бог-трикстер, всеобщий весельчак и балагур, выглядел таким… маленьким и беззащитным. Таким же, каким он был века назад. Аполлон тихо подошёл и сел на край ложа. Он не стал его будить. Он просто смотрел. Смотрел на веснушки, рассыпавшиеся по переносице, на тёмные полосы от ресниц на щеках, на безмятежную, уставшую гримасу, сменившую вечную ухмылку. Он вспомнил слова Артемиды. «Он не видел его рождённым в страхе и скитаниях. У него не было нужды становиться сильным. У него был ты». И он вспомнил себя. Вспомнил, как после особенно страшной стычки с Пифоном он, молодой и испуганный, сидел в пещере и трясящимися руками пытался наложить повязку на рану Артемиде. Тогда не было никого, кто бы помог. Только они двое против всего враждебного мира. А у Гермеса был он. И вместо того, чтобы быть этой скалой, он сам оттолкнул его, потребовав немедленно повзрослеть. За одну ночь. Он поступил не как мудрый старший брат. Он поступил как обиженный ребёнок. Медленно, почти не дыша, Аполлон протянул руку и отодвинул с его лба непослушный русый локон. Кожа под пальцами была горячей и влажной. Гермес вздрогнул во сне и прошептал что-то несвязное. Не насмешку, не колкость. А одно-единственное слово: — Прости… Это было сказано так тихо, так искренне, что у Аполлона перехватило дыхание. Все его стены, все возведённые за ночь укрепления из гнева и разочарования, рухнули в одно мгновение. Он не раздумывал больше. Он снял с плеч свой собственный плащ из тончайшей белой шерсти и накрыл им спящего брата, стараясь не разбудить. Потом встал и вышел в главный зал, чтобы наконец приготовить колесницу. Когда первые лучи настоящего солнца, а не его магического света, пробились в окно, Гермес проснулся. Он сел на кровати, мгновенно осознав, где он, и замер, ожидая грома и молний. Но в покоях царила тишина. И тогда он заметил тяжёлый, тёплый плащ Аполлона на своих плечах. Пахнущий солнцем, ладаном и… чем-то неуловимо родным. Он осторожно стянул его с себя и вышел в зал. Аполлон стоял у большого окна, уже облачённый в доспехи возничего, и смотрел на просыпающийся мир. Он услышал шаги, но не обернулся. — Ты… — голос Гермеса был хриплым от сна. — Ты меня накрыл? — Ты мог простудиться, — ровным тоном ответил Аполлон, всё ещё глядя в окно. — Больной курьер никому не нужен. Особенно Гефесту. Наступила пауза. Гермес молча сжимал в руках его плащ. — Я не хотел тебя подвести, — наконец выдохнул он. — По-настоящему. Мне… мне просто стало скучно тащить эту тюк с рудами. А облака были такими… забавными. — Я знаю, — сказал Аполлон. — И я не подумал о последствиях. Я никогда не думаю. — Я знаю и это. — И я… — Гермес сделал шаг вперёд. — Я понял. Вчера. Что… что значит быть без тебя. Аполлон наконец повернулся к нему. Его лицо было усталым, но глаза уже не были ледяными. В них была усталая, но неизбывная нежность. — А я понял, — тихо проговорил он, — что требовать от тебя стать другим — всё равно что требовать от ветра не дуть. Это твоя природа. Я могу лишь пытаться направлять твой порыв. А не ломать его. Они смотрели друг на друга через зал, и между ними впервые за долгое время не было ни стен, ни масок. Была лишь горькая правда и облегчение от того, что она наконец высказана. — Я всё ещё зол на тебя, — предупредил Аполлон. — Я знаю, — кивнул Гермес. — И я… я постараюсь. Действительно постараюсь думать. Хотя бы иногда. — Этого пока достаточно, — уголки губ Аполлона дрогнули в намёке на улыбку. Он взглянул на начинающееся утро. — Мне пора. Солнце не ждёт. Он направился к выходу. Проходя мимо Гермеса, он на мгновение остановился и положил руку ему на плечо. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но для обоих оно значило больше тысячи слов. — И убери мою комнату, пока меня нет. Ты там всё перевернул. Гермес выдохнул счастливо-возмущённый звук, и его уши-крылышки радостно затрепетали. — Так вот какая цена моего прощения! Эксплуатация! — Начинаем учиться ответственности с малого, — уже из коридора донёсся спокойный голос Аполлона. Дверь закрылась. Гермес остался стоять посреди зала, прижимая к груди плащ брата. Он пах солнцем. И надеждой. Впервые за долгое время утро не предвещало ссор и обид. Оно предвещало новый день. И может быть, просто может быть, новое начало.