Несмыкаемые небеса

Следующие несколько дней на Олимпе прошли в непривычном ритме. Утренний выезд Аполлона больше не предварялся нервным ожиданием вестей о новых проделках. Сам воздух, казалось, выдохнул с облегчением. Гермес исчез. Не в буквальном смысле, конечно. Но его стремительные перемещения теперь имели цель. С рассвета до заката он развозил посылки Гефеста. И делал это с такой невероятной, даже для него, скоростью и точностью, что по Олимпу поползли слухи: не заболел ли бог-посланник? Аполлон, вернувшись с небесного пути, не заставал своего зала разгромленным. Вместо этого на низком столике его иногда ждал кувшин с самым прохладным нектаром из дальних родников Аркадии — молчаливое, неловкое «спасибо». Однажды он нашёл там же идеально отполированную до зеркального блеска, несмотря на вмятину, тростниковую флейту. Он не комментировал это. Но уголки его губ каждый раз чуть подрагивали. В очередной раз, когда Аполлон возвращался, заливая золотом последние лучи заходящего солнца, он застал в своих покоях неожиданного гостя. Гефест, отложив свой молот, сидел на подушках и с видимым удовольствием потягивал вино. — Лирник, — кивнул он ему в знак приветствия, его могучее тело казалось неуместным среди изящной обстановки. — Кузнец, — Аполлон сдержанно кивнул в ответ, снимая с плеч тяжелый плащ. — Что привело тебя в мои скромные чертоги? Гермес снова что-то натворил? — Как раз наоборот, — Гефест хмыкнул, и в его голосе звучало откровенное удивление. — Твой брат… он меня пугает. Я дал ему на отвоз три амуниции для колесницы Ареса — в Арголиду, Спарту и Фивы. Не самое лёгкое задание, учитывая нрав владельца. Я ожидал, что он или проигнорирует его, или привезёт всё в одно место, устроив путаницу вселенских масштабов. Аполлон налил себе вина, готовясь к худшему. — И что же? — Он не только доставил всё точно по назначению и вовремя, — Гефест отпил, качая головой, — но ещё и прихватил из Спарты подтверждающую печать от самого царя, из Фив — расписку от оружейника, а из Арголиды… — он засмеялся, коротко и громко, — он привез мне в подарок местного козлиного сыра! Сказал, что я слишком много работаю и мне нужно подкрепляться. Аполлон замер с кубком у губ, не в силах скрыть изумление. — Сыр? — Да! Вонючий, клейкий, — Гефест махнул рукой, но было видно, что подарок его тронул. — Я его, конечно, выбросил псам, но сам жест… Где тот беспечный дурачок, что прикалывал застёжки к моему щиту? Что ты с ним сделал? — Я? — Аполлон отставил кубок. — Ничего. Это его собственное решение. — Решение или нет, — кузнец тяжело поднялся, — но скажи ему, что его месяц отработки окончен. Ранее срока. Такой исполнительный курьер мне даже нужен. Пусть завтра зайдёт за новыми поручениями. Обычными. И без сыра. С этими словами Гефест развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий запах серы и угля. Аполлон остался один. Он подошёл к окну. Где-то там, в сумерках, носился его брат, стараясь изо всех сил. Не ради Гефеста. И даже не ради избежания наказания. А ради него. Ради того, чтобы вернуть его доверие. Чтобы снова иметь право прийти в эти покои и устроить здесь свой привычный хаос. Он не видел Гермеса до глубокой ночи. Когда тот наконец появился на пороге, он выглядел измождённым. Пыль дальних дорог покрывала его сандалии и край плаща, плечи были опущены от усталости, но в глазах горел какой-то новый, взрослый огонь — огонь выполненного долга. — Я всё сделал, — выдохнул он, прислонившись к косяку двери. — Все посылки Гефеста. Даже ту, что в Фессалию. Там, кстати, нимфы уже почти не кидаются в меня виноградом. Почти. Аполлон смотрел на него, на этого вечного мальчишку, который вдруг старался казаться взрослым. И его сердце сжалось от странной, щемящей нежности. — Гефест был здесь, — сказал он. Гермес насторожился, и в его глазах мелькнула прежняя, ребяческая тревога. — И? Он хочет продлить мою каторгу? Я так и знал! Я же чувствовал, что зря тащил тот дурацкий сыр! — Нет, — Аполлон покачал головой, и на его лице появилась та самая, редкая и потому бесценная улыбка. — Он сказал, что ты свободен. Что месяц окончен. Недоумение, а затем чистая, ничем не омрачённая радость осветили лицо Гермеса. — Правда? То есть я… я всё? Я искупил? — В глазах Гефеста — да, — подтвердил Аполлон. Гермес отшатнулся от двери, и по его телу будто прошла волна облегчения. Он засмеялся, легкий и звонкий, как в старые времена, но без намёка на былую дерзость. — Ура! Я свободен! Я… Он вдруг остановился, его взгляд упал на Аполлона, и смех стих. Он выпрямился, сглотнул и произнёс гораздо серьёзнее: — А в твоих глазах? Тишина повисла между ними, полная невысказанного ожидания. Аполлон видел в его глазах надежду и страх. Страх снова услышать «нет». — В моих глазах, — медленно начал Аполлон, подбирая слова, — ты начал исправляться. Это долгий путь. Но… ты сделал первый шаг. И я это вижу. Он сделал паузу и добавил: — И спасибо за флейту. Она снова звучит как новая. Гермес замер, словно боясь спугнуть этот момент. Потом его лицо озарила такая яркая, такая сияющая улыбка, что она могла бы посоперничать с солнечным светом. В ней была и радость, и облегчение, и что-то ещё, тёплое и глубокое, что заставило Аполлона замереть. — Значит, — Гермес сделал шаг вперёд, — я могу снова приходить? Иногда? Обещаю, буду скромным. Как мышь. Ну, почти как мышь. Аполлон снова улыбнулся, на этот раз более открыто. — Ты не умеешь быть скромным. Но… приходи. Только, ради всех богов, смени сандалии. От них пахнет пылью всех дорог Греции. — Сделано! — Гермес щёлкнул пальцами, и его крылатые сандалии мгновенно стали чистыми и сияющими. Он сиял сам, словно изнутри. — Тогда я… я пойду. Мне нужно сообщить кое-какие новости нимфам! Теперь официально — я снова в строю! Он уже было ринулся к выходу, но на полпути затормозил, обернулся и неловко, почти по-юношески, обнял Аполлона. Быстро, крепко и сразу же отпустил. — Спасибо, — прошептал он ему на ухо. — За то, что не отступил. И прежде чем Аполлон успел что-то ответить, он исчез, оставив после себя лишь лёгкое дуновение и знакомое ощущение стремительности. Аполлон остался стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя на плече мимолётное тепло братских объятий. Оно гнало прочь последние остатки холода. И он понял, что Артемида была права. Миру нужно и солнце, и ветер. И ему — тоже.