Несмыкаемые небеса

Идиллия, хрупкая и новая, длилась недолго. Олимп был маленьким городком для таких больших богов, и старые обиды, как пыль, всегда находили щели, чтобы просочиться внутрь. Поводом стал пустяк. Небольшой пир в честь какой-то незначительной победы Ареса. Залу наполнял смех, звон кубков, музыка. Аполлон, соблюдая приличия, находился среди гостей, ведя спокойную беседу с Афиной. Гермес, сидевший через стол, казалось, наслаждался восстановленным статусом — он сыпал остротами, вызывая смех у нимф, и ловко подливал вино скучающему Дионису. Всё испортил Арес. Разгорячённый вином и похвалами, он решил продемонстрировать новый щит, выкованный Гефестом. Тот самый щит. — И посмотрите на эту работу! — воинственно потряс он им, обращаясь к собравшимся. — Ни единого изъяна! В отличие от того, кто должен был доставить руды для него! В зале на мгновение стало тихо. Все знали историю. Все смотрели на Гермеса. Тот лишь ухмыльнулся, отпивая из кубка. — Зато теперь у тебя есть не только щит, но и забавная история к нему, братец. Два в одном. Смешки зазвучали снова, но Арес не унимался. Ему нужна была не просто победа, нужно было унижение. — История? — он фыркнул. — История о том, как мелкий воришка и плут ползал на коленях и вымаливал прощение? Да, очень «забавно». Смешки стихли. Гермес медленно поставил кубок на стол. Его улыбка не исчезла, но стала острой, как лезвие. — Я бы с осторожностью говорил о «ползании на коленях», Арес. Ходят слухи, что тебе это нравится. Особенно когда тебя бьют по щекам. Арес побагровел. Он сделал шаг вперёд, его рука потянулась к мечу. — Ты смеешь… — Все, достаточно! — громко и чётко прозвучал голос Аполлона. Он не кричал. Его слова были похожи на удар плоского меча по щиту — оглушающие и останавливающие. Он встал, и его фигура в свете факелов казалась выше и могущественнее. — Мы здесь пируем, а не выясняем отношения на арене. Арес, убери меч. Гермес, замолчи. Но Арес был вне себя. Его перебили, его унизили. — А ты что, его защитник? — он язвительно скривился, обращаясь к Аполлону. — Опять? Сколько можно нянчиться с этим испорченным ребёнком? Он вытирает о тебя ноги, а ты всё прощаешь и прощаешь. Слабый. В воздухе повисло оскорбление, тяжелое и неизбежное. «Слабый». Для бога солнца, покровителя порядка и силы — это было хуже, чем обвинение в трусости. Аполлон замер. Его лицо стало каменным. Все ждали взрыва, гнева, молний. Но он лишь холодно посмотрел на Ареса. — Моя сила не в том, чтобы унижать тех, кто слабее, и не в том, чтобы искать поводы для ссор. Моя сила — в моём слове. И если я дал слово простить, я его прощаю. А твоя сила, Арес, лишь в твоём мече. И то, когда он не проржавел от бездействия. Это было сказано так спокойно и так метко, что Арес онемел, не найдя, что ответить. Афина, сидевшая рядом, тихо фыркнула в кубок, что было хуже любого хохота. Аполлон повернулся и вышел из зала, не удостоив больше никого взглядом. Его уход был красноречивее любой тирады. Гермес через мгновение ринулся за ним. Он догнал его уже в безлюдном саду, под сенью кипарисов. — Зачем ты это сделал? — выпалил он, догоняя брата. — Я мог сам с ним справиться! Он же тупой, как его же меч! Аполлон остановился и обернулся. В его глазах не было гнева. Была усталость. — Я знаю, что мог. Ты всегда справляешься. Словами, увёртливостью, насмешками. Но это не решает проблему, Гермес. Это лишь откладывает её. Рано или поздно он бы вызвал тебя на поединок. И что тогда? Ты бы проиграл. А я бы всё равно вступился. Такова моя роль. Роль старшего брата. Всегда вступаться, даже когда ты этого не просишь. Он говорил без упрёка, констатируя факт. И от этого его слова были ещё горше. Гермес замолчал. Он смотрел на Аполлона, на его гордую, уставшую позу, на золотые браслеты, сверкавшие в лунном свете. Он видел не всемогущего бога, а человека, несущего тяжёлый, неблагодарный груз. Груз ответственности за него. — Мне жаль, — тихо сказал он. — Я не хотел, чтобы из-за меня тебя оскорбляли. — Он оскорблял не меня, — возразил Аполлон. — Он оскорблял моё решение. Моё решение простить тебя. И значит, оскорблял тебя тоже. Просто другим способом. Он подошёл ближе. Между ними оставалось всего пару шагов. — Ты спрашивал, что я думаю, когда играю на лире. Иногда я думаю о том, каким ты был. Резвым, дерзким, неудержимым. И я не хочу, чтобы это угасло. Но я тоже устаю, Гермес. От их взглядов. От их шепота за спиной. «Вот он, нянька для нашего мальчика-бога». Гермес слушал, не дыша. Он никогда не думал об этом. Он думал только о своей свободе, своей репутации, своих чувствах. Он никогда не заглядывал за золотую маску старшего брата. — Я не хочу быть твоей обузой, — выдохнул он. — Ты не обуза, — Аполлон поднял руку и, медленно, почти нерешительно, провёл пальцами по его запутавшимся каштановым кудрям, поправляя золотой ободок. Это был жест такой неожиданной, такой интимной нежности, что у Гермеса перехватило дыхание. — Ты — мой младший брат. И это моя ноша. И моя… радость. Просто иногда радость бывает слишком шумной. Его пальцы на мгновение задержались на виске Гермеса, тёплые и настоящие. Потом он убрал руку. — Иди назад на пир. Веселись. Просто… постарайся не доводить Ареса до следующего скандала. Хотя бы до конца недели. Он повернулся и пошёл прочь по тенистой аллее, оставив Гермеса одного под луной. Гермес стоял, прижав ладонь к тому месту на виске, где ещё секунду назад лежали пальцы брата. Кожа там горела. Это был не тот жар, что остаётся от быстрого бега или гнева. Это было иное тепло. Глубокое и тревожное. Он больше не хотел на пир. Он не хотел насмешек и вина. Он хотел одного — понять, что только что произошло. И почему его сердце колотилось так, словно он не бегом, а на всех парусах мчался куда-то, не зная пути, но уже не в силах остановиться. Что-то между ними сдвинулось. Словно тень, отброшенная новым, неизвестным светом. И он боялся сделать шаг, чтобы не спугнуть это странное, новое чувство.