Несмыкаемые небеса

Последующие дни стали для Гермеса странным испытанием. Мир вокруг не изменился: те же дороги, те же поручения, те же насмешливые взгляды нимф и высокомерные усмешки Ареса. Но внутри всё перевернулось. Он ловил себя на том, что ищет в толпе золотистые волосы Аполлона. Его слух, всегда чуткий к сплетням и шуму, теперь выхватывал из общего гама именно его голос — низкий, спокойный, несущийся из зала муз или с солнечной колесницы. И каждый раз, услышав его, Гермес замирал на мгновение, и по его спине пробегал тот самый, странный трепет. Он стал чаще заглядывать в покои брата. Уже не для того, чтобы что-то стащить или устроить хаос, а под предлогом. Принести свежих фруктов из садов Гесперид. Показать новый трюк с кадуцеем. Спросить совета о том, как лучше доставить хрупкий груз. Он ловил на себе взгляд Аполлона — усталый, но тёплый, — и ему этого было достаточно. Однажды вечером он застал Аполлона за необычным занятием. Бог солнца стоял у своего ложа и внимательно разглядывал две золотые застёжки, лежавшие у него на ладони. Те самые. Увидев Гермеса на пороге, он не вздрогнул и не спрятал их. Он лишь поднял глаза, и в них читалась не привычная снисходительность, а какая-то глубокая, непонятная грусть. — Они так и остались половинками, — тихо произнёс Аполлон, как бы размышляя вслух. — Никогда не станут целым. Гермес, застигнутый врасплох, не нашёлся что ответить. Он подошёл ближе, чувствуя, как учащенно бьётся сердце. — Я… я могу сделать новую пару, — предложил он неуверенно. — Целую. Без шуток. Аполлон покачал головой, не отрывая взгляда от блестящих металлических половинок. — Не в этом дело. Просто… странно. Символично. Мы с тобой… мы всегда как эти половинки. Рядом, но не вместе. Солнце и ветер. Порядок и хаос. Никогда не встретимся. — Но мы же братья, — возразил Гермес, и его собственный голос прозвучал тише обычного. — Мы вместе. Аполлон наконец посмотрел на него. В его глазах было что-то новое, чего Гермес никогда раньше не видел — уязвимость. — Да. Братья. Иногда мне кажется, что это всё, что нам позволено. Он протянул руку и отдал застёжки Гермесу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и Гермес почувствовал исходящее от брата тепло. Не то, что от солнца, а другое, сокровенное. — Почему ты так сказал? — прошептал Гермес, сжимая в кулаке металл. — Что нам «позволено»? Аполлон отвернулся и сделал шаг к окну, словно ища спасения в ночном небе. — Забудь. Это просто усталость. Иди, Гермес. У тебя наверняка есть дела поважнее. Но Гермес не уходил. Он стоял, чувствуя, как в воздухе висит что-то важное, невысказанное. То, что всегда было между ними, но никогда не обретало слов. — Аполлон… — он сделал шаг вперёд. — Что происходит? Со мной? С тобой? С нами? С тех пор как… с тех пор как ты меня простил, всё иначе. Я иначе себя чувствую. Аполлон замер у окна, его силуэт чётко вырисовывался на фоне звёзд. — И как? — Я не знаю, — честно признался Гермес. — Я бегу по своим дорогам и думаю не о том, какую шутку сыграть, а о том… что ты скажешь, когда я вернусь. Я ищу тебя взглядом в толпе. Мне… мне неловко. И… хорошо. Одновременно. Он замолчал, смущённый собственной откровенностью. Аполлон медленно обернулся. Лунный свет падал на его лицо, делая его черты мягче, моложе. Он смотрел на Гермеса не как старший брат на младшего, а как… как равный на равного. Как мужчина на мужчину. — Я тоже ищу тебя, — тихо признался он. И это прозвучало громче любого грома. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Гермес видел, как напряглись крылья у поясницы Аполлона, как сжались его пальцы. Он видел борьбу в его глазах — борьбу между долгом и чем-то иным, новым и пугающим. — Это неправильно, — прошептал Аполлон, больше себе, чем ему. — Мы братья. Нас осудит каждая скала на Олимпе, каждый листок на дереве. — А нам что до них? — вырвалось у Гермеса. Он сам удивился своей дерзости. — Мы же боги. Мы сами творим правила. — Некоторые правила не нам дано менять, — покачал головой Аполлон, но не отошёл. Он стоял так близко, что Гермес чувствовал исходящее от него тепло. — А кто, как не мы? — настаивал Гермес. Его сердце колотилось где-то в горле. Он боялся спугнуть этот момент, боялся, что Аполлон снова наденет маску старшего брата и всё кончится. — Ты — свет. Я — скорость. Мы можем всё. Аполлон вздохнул, и в его вздохе была вся тяжесть веков. — Мы не можем изменить то, что мы — одна кровь. Это сильнее нас. Он поднял руку и снова, как тогда в саду, коснулся виска Гермеса. Но на этот раз его пальцы задержались дольше, провели по линии щеки, едва коснулись уголка губ. Гермес замер, не дыша. Мир сузился до этого прикосновения, до этого взгляда, полного боли и желания. — Уходи, Гермес, — голос Аполлона прозвучал хрипло. — Пока я ещё могу тебя отпустить. Но он не убирал руку. И Гермес не ушёл. Он наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони. Это было непослушание, большее, чем все его проказы, вместе взятые. Это был тихий бунт. Бунт против правил, против судьбы, против всего. — Я не хочу уходить, — прошептал он. — Я устал бежать от тебя. В глазах Аполлона что-то надломилось. Какая-то последняя преграда рухнула. Он не потянул его к себе, не заключил в объятия. Он просто шагнул навстречу, сократив и без того крошечное расстояние между ними, и прижал лоб ко лбу Гермеса. Дышал он неровно, сбивчиво. — Что же мы натворили? — его шёпот был горячим и отчаянным. — Что мы делаем? — Не знаю, — честно ответил Гермес, закрывая глаза. Его мир состоял из тепла брата, запаха солнца и ладана, и стука двух сердец, бившихся в унисон. — Но я не хочу останавливаться. И в тишине ночи, под равнодушными взглядами звёзд, они просто стояли так — два брата, нашедшие друг в друге нечто большее, чем братство. И не знающие, что делать дальше.