Несмыкаемые небеса

Они не говорили больше ни слова. Слова были лишними, опасными, они могли разрушить этот хрупкий, немыслимый мост, что возник между ними в лунном свете. Они просто стояли, лоб к лбу, дыша на одного, их сердца отбивали одну и ту же тревожную, нарастающую дробь. Первым очнулся Аполлон. Он отстранился, и его лицо было бледным, а глаза — огромными и испуганными. Он смотрел на Гермеса так, словно видел его впервые. И видел что-то пугающее и желанное одновременно. — Это безумие, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Мы не можем… Это невозможно. — Почему? — выдохнул Гермес, чувствуя, как по его щеке, там, где только что была рука брата, ползёт предательский румянец. — Потому что так говорят правила? Правила, которые ты сам же и нарушаешь, покрывая мои проказы? — Это не правила! — голос Аполлона сорвался, в нём впервые зазвучали отчаяние и страх. — Это сама основа мира! Брат и брат… это против природы! Против воли богов! — Каких богов? — Гермес сделал шаг вперёд, его собственный страх уступал место нарастающей дерзости. Он видел смятение Аполлона, и это придавало ему сил. — Нашего отца, что меняет возлюбленных как перчатки? Нашей мачехи, что травит его детей? Мы лучше их, Аполлон! Мы… мы настоящие! Он схватил руку Аполлона, почувствовав под пальцами твёрдые, знакомые браслеты. — Я бегал от тебя всю жизнь. Дразнил, злил, выводил из себя… потому что не знал, как ещё привлечь твоё внимание. Как заставить смотреть на меня не как на ребёнка, а как на… — он запнулся, не решаясь договорить. Аполлон не отнимал руки. Он смотрел на их сплетённые пальцы, словно загипнотизированный. — Как на кого, Гермес? — его шёпот был едва слышен. — Договори. — Как на равного! — выпалил Гермес. — Как на того, кто нужен тебе не потому, что должен быть нужен! А потому что… потому что без него твой свет становится слишком холодным. А без тебя мой ветер теряет направление. Он сказал это. Сказал вслух то, что витало между ними все эти дни, все эти столетия, но никогда не обретало формы. Аполлон зажмурился, словно от боли. — Перестань. — Нет! — Гермес сжал его руку сильнее. — Ты чувствуешь то же самое. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты на меня смотришь. Ты боишься. Как и я. — Да, я боюсь! — внезапно взорвался Аполлон, вырывая руку. Он отступил на шаг, его крылья за спиной нервно взметнулись. — Я боюсь, что мы разрушим всё, что у нас есть! Что мы потеряем друг друга навсегда! Ты понимаешь? Не просто поссоримся — мы уничтожим саму нашу связь! И я не переживу этого, Гермес. Я не переживу, если ты исчезнешь из моей жизни. Лучше уж так… лучше эта вечная пытка, чем ничего. Слёзы — настоящие, немыслимые слёзы бога — выступили на его глазах. Он отвернулся, стараясь скрыть их. Гермес замер, поражённый. Он видел Аполлона сильным, спокойным, разгневанным, уставшим. Но никогда — сломленным. И он понял всю глубину его страха. Это был не страх осуждения. Это был страх потери. Он подошёл снова. Медленно, осторожно, как к раненому зверю. — Я никуда не денусь, — тихо сказал он. — Я всегда буду здесь. Даже если ты прогонишь меня. Даже если весь Олимп ополчится против нас. Я буду тут, под твоим окном, и буду играть на твоей дурацкой флейте, пока ты не согласишься меня выслушать. Аполлон не оборачивался, но его плечи напряглись. — Зачем ты это говоришь? — Потому что это правда. — Гермес остановился в сантиметре от его спины, чувствуя тепло, исходящее от него. — И потому что я устал бояться. Устал бегать. Я хочу… — он глубоко вдохнул, — я хочу быть с тобой. Не как брат с братом. А как… — он не нашёл слова. — Как любовник? — горько закончил за него Аполлон, всё ещё не поворачиваясь. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, запретное, обжигающее. Гермес закрыл глаза. — Да. — Это было похоже на выдох, на молитву, на признание. Аполлон медленно обернулся. Слёзы высохли, оставив лишь влажные дорожки на щеках. Его лицо было строгим и прекрасным, как лицо оракула, предрекающего судьбу. — Ты знаешь, что будет, если мы сделаем этот шаг? Нас ждёт не просто гнев Отца. Нас ждёт изгнание. Презрение. Вечное проклятие. — Я знаю, — кивнул Гермес. Его собственное сердце готово было выпрыгнуть из груди, но он не отводил взгляда. — И ты готов на это? — в голосе Аполлона звучал последний, отчаянный вопрос. Последняя преграда. Гермес не ответил словами. Он сделал то, о чём мечтал, наверное, всегда, но боялся даже помыслить. Он поднялся на цыпочки и коснулся губами его губ. Это был не поцелуй страсти. Это было прикосновение — робкое, неуверенное, вопрошающее. Печать. Обещание. Выбор. Аполлон замер. Всё его тело напряглось, словно готовое оттолкнуть. Но он не оттолкнул. Он просто стоял, позволяя этому быть. И затем, с тихим стоном, словно сдаваясь перед неотвратимой силой, он ответил. Его руки поднялись и прижали Гермеса к себе, сильнее, чем когда-либо прежде. Не как брата. Не как надоедливого ребёнка. А как нечто драгоценное и утраченное, что наконец-то нашлось. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, полнее. В нём было всё: года подавленного желания, страх, боль, надежда. Это было падение в пропасть и полёт одновременно. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, мир вокруг уже не был прежним. Он раскололся на «до» и «после». Граница была пересечена. Пути назад не было. Они стояли, прижавшись друг к другу, лоб к лбу, как и минуту назад, но теперь всё было иначе. Их дыхание сбивалось, губы горели. — Что же мы наделали? — снова прошептал Аполлон, но теперь в его голосе не было ужаса. Был трепет. Принятие. — Мы выбрали себя, — ответил Гермес, и его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Впервые в жизни мы выбрали себя, а не правила. Снаружи, за окном, ветер поднялся и зашумел листьями лаврового дерева, словно одобряя их выбор. Ночь была тёплой, полной тайн и обещаний. И где-то вдалеке, на самом краю Олимпа, старая, пророческая тень Пифии улыбнулась во сне. Ибо даже боги не властны над судьбой. А судьба, как известно, — большая проказница. Почти как Гермес.