Несмыкаемые небеса

Первым проснулся Аполлон. Сквозь полуприкрытые веки он видел, как первые, ещё робкие лучи его собственного солнца крадутся по мраморному полу, золотя края ложа. И тогда он ощутил это — тепло другого тела, прижатого к его спине, лёгкое дыхание на своей шее, каштановые кудри, разбросанные по его подушке. Он не двинулся. Не смел. Боялся, что это сон, мираж, порождённый долгими годами тоски. Но нет. Вес на постели был реальным. Тепло — живым. А сердцебиение в груди — настолько громким, что, казалось, разбудит весь Олимп. Он медленно, очень медленно перевернулся. Гермес спал, зарывшись лицом в его плечо. Выражение его лица было умиротворённым, без привычной озорной ухмылки или нахмуренных бровей. Просто покой. Полная, абсолютная беззащитность. Одной рукой он сжимал край одеяла, другой — рукав хитона Аполлона, словно боясь, что тот исчезнет. Аполлон смотрел на него. Смотрел на веснушки, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на приоткрытые губы. И чувствовал не боль, не страх, не раскаяние, а странное, всепоглощающее спокойствие. Ощущение правильности. Такого же неоспоримого, как восход солнца. Он протянул руку, чтобы поправить сбившийся золотой ободок в его волосах, но в этот момент Гермес пошевелился и тихо застонал во сне. Аполлон замер, но было поздно. Каштановые ресницы дрогнули, глаза открылись. На секунду в них мелькнула лёгкая паника, дезориентация. А потом — осознание. И такой яркий, такой безудержный восторг, что он осветил всё его лицо изнутри. — Ты здесь, — прошептал Гермес, его голос был хриплым от сна. — Я думал… мне приснилось. — Нет, — тихо ответил Аполлон, не отводя взгляда. — Не приснилось. Они лежали, смотря друг на друга в утренних лучах, и всё, что было сказано и сделано прошлой ночью, висело между ними — огромное, немыслимое и прекрасное. Гермес первым нарушил заворожённую тишину. Он приподнялся на локоть, и его глаза заискрились знакомым озорством, но теперь в нём была иная, глубинная нота. — Значит… это правда? Мы… это… — Да, — перебил его Аполлон, не дав договорить. Ему не нужно было слышать это слово снова. Оно было слишком громким, слишком опасным. Он боялся, что стены имеют уши. — Это правда. Он поднял руку и провёл пальцами по его щеке, по линии скулы, задев край уха-крылышка. Гермес вздрогнул от прикосновения, и его крылышки за спиной нервно встрепенулись. — И что теперь? — спросил Гермес, его взгляд стал серьёзнее. — Мы… будем скрываться? Аполлон вздохнул. Груз ответственности, казалось, вернулся к нему, но на этот раз он был легче. Потому что он был не один. — Пока — да. Олимп не готов к такому. Они не поймут. — А если узнают? — Тогда будем сражаться, — просто сказал Аполлон. И в его голосе не было бравады. Была лишь тихая, стальная уверенность. — Вместе. Улыбка, медленная, сияющая, озарила лицо Гермеса. — Вместе. Мне нравится, как это звучит. Он наклонился и снова поцеловал Аполлона. Уже не как вчера — робко и вопрошающе, а с новой уверенностью, с чувством принадлежности. Это был поцелуй, обещающий тысячи дорог и тысячи утренних пробуждений. Их снова разбудил стук в дверь. На этот раз — нетерпеливый и громкий. — Владыка Аполлон! — раздался голос одной из младших муз. — Тебя срочно требует Громовержец! В совете возникли прения о новых землях для Афины! Твоё слово необходимо! Аполлон и Гермес замерли, взглянув друг на друга. Идиллия закончилась. Реальность вломилась в их уединение с грубой силой. — Сейчас выйду! — крикнул Аполлон в сторону двери, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они слушали, как шаги музы затихают вдали. Наступила тягостная пауза. — Мне нужно идти, — тихо сказал Аполлон, не двигаясь с места. — Я знаю, — кивнул Гермес. Его лицо стало сосредоточенным. — И я тоже. У Гефеста сегодня новая партия доспехов для спартанцев. Нужно лететь. Они поднялись с ложа. Ритуал одевания прошёл в молчании, но теперь это молчание было другим — наполненным пониманием, красноречивыми взглядами, мимолётными, крадущимися прикосновениями. Как будто они создавали свой собственный, тайный язык. У выхода они снова остановились. Аполлон, уже облачённый в доспехи возничего, выглядел как всегда — царственным и недоступным. Но его глаза, когда он смотрел на Гермеса, выдавали всё. — Будь осторожен, — сказал он. Просто. Но в этих словах был целый мир. — Всегда, — ухмыльнулся Гермес, и его уши-крылышки весело дёрнулись. Но затем его выражение лица смягчилось. — Ты тоже. Не поддавайся на провокации Ареса. Они обменялись последним долгим взглядом — полным обещаний и трепетной надежды. Потом Аполлон развернулся и вышел, его плащ развевался за ним, наполняя воздух запахом солнца. Гермес остался один в внезапно опустевших покоях. Он подошёл к ложу и прикоснулся к подушке, всё ещё хранящей тепло их тел. Потом его взгляд упал на две золотые застёжки, лежавшие на столике. Он взял их, сжал в ладони. Больше они не были просто половинками. Они были напоминанием. Залогом. Он сунул их за пояс, и на его лице появилась решимость. У него была работа. Были обязанности. И была тайна. Самая прекрасная и опасная тайна на всём Олимпе. Он вышел из покоев, и его шаг был лёгким и быстрым, как всегда. Но теперь у его скорости была цель. Не просто бег от чего-то, а бег к чему-то. К вечеру. К нему. А высоко в небе, ведя солнечную колесницу, Аполлон смотрел на землю и чувствовал, как что-то тёплое и непоколебимое, как самая прочная скала, поселилось у него в груди. Страх никуда не делся. Но теперь его перевешивало нечто большее. Он улыбнулся первому встречному облаку. И солнце в тот день светило для всех немного ярче и добрее.