Несмыкаемые небеса

День тянулся невыносимо долго. Для Аполлона совет превратился в бесконечный поток слов, в которых он ловил лишь обрывки, всё его существо было там, в своих покоях, где оставалось тепло и тишина утра. Он механически кивал, поддерживал сторону Афины в споре о землях, чувствуя на себе тяжёлый, подозрительный взгляд Ареса. Воин, казалось, чуял что-то, как пес чуёт дичь, но не мог понять что именно. Для Гермеса день был вихрем. Он носился между Спартой, Фивами и Арголидой, доставляя доспехи, оружие и послания. Но даже на самой головокружительной скорости его мысли не отставали от него. Они возвращались к прошедшей ночи, к теплу рук Аполлона, к его сломленному шёпоту. И странное дело — эта память не отвлекала его. Она делала его осторожнее. Чётче. Он летел не с безумной бравадой, а с выверенной точностью, словно боялся не успеть, оступиться, сделать ошибку, которая могла бы навредить не только ему, но и им обоим. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багрянец, они оба, будто по не сговорившись, оказались у покоев Аполлона. Гермес примчался первым, опережая сам себя, и замер у двери, внезапно охваченный робостью. А что, если Аполлон передумал? Что если утро и трезвый рассудок вернули ему страх? Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. Аполлон стоял на пороге. Он был без доспехов, в простом белом хитоне, его светлые волосы были распущены по плечам. Он не улыбался. Он просто смотрел на Гермеса, и в его взгляде было столько облегчения и тихой радости, что все сомнения развеялись сами собой. — Я боялся, что ты не придёшь, — тихо признался Гермес, переступая порог. — Я боялся, что ты не захочешь прийти, — ответил Аполлон, отступая, чтобы впустить его. Дверь закрылась, и они остались одни в предвечерних сумерках. Никто не сделал первого шага. Они просто стояли и смотрели друг на друга, как бы заново узнавая, проверяя реальность происходящего. — Как прошёл совет? — спросил наконец Гермес, чтобы разрядить напряжение. — Скучно. Бесконечно. Арес строил из себя оскорблённого, — Аполлон махнул рукой, как бы отмахиваясь от всего Олимпа и его проблем. — А ты? Всё доставил? — До сантиметра и до секунды, — с гордостью ответил Гермес, и его глаза блеснули. — Гефест даже бровью не повёл. Думаю, я ему начинаю нравиться. — Невозможное возможно, — на губах Аполлона дрогнула улыбка. Он сделал шаг вперёд. — Гермес… о нас. Никто не должен знать. — Я знаю, — кивнул Гермес, и его лицо стало серьёзным. — Я не болтлив. Особенно когда дело касается… этого. Он не знал, как назвать «это». Их новую реальность. — Нам придётся лгать, — голос Аполлона прозвучал горько. — Скрываться. Встречаться украдкой. — Я мастер скрываться, — попытался пошутить Гермес, но шутка вышла плоской. Он вздохнул. — Это того стоит. Эти простые слова развеяли последние тени сомнения на лице Аполлона. Он закрыл расстояние между ними и прижал ладони к его щекам, заставляя того смотреть на себя. — Ты уверен? До конца? Потому что назад пути не будет. Даже если мы захотим. — Я никогда ни в чём не был так уверен, — прошептал Гермес, прикрывая глаза, погружаясь в его прикосновение. Их следующий поцелуй был не таким отчаянным, как ночью, и не таким робким, как утром. Он был медленным, исследующим, полным тихого изумления от того, что это позволено. Они узнавали вкус друг друга, ритм дыхания, язык прикосновений. Когда они разомкнулись, чтобы перевести дух, в воздухе уже висела ночная прохлада. Аполлон провёл рукой по его плечу, сжимая его. — Останься, — это прозвучало как просьба, а не как приказ. — У меня есть дела… — автоматически начал Гермес, но Аполлон покачал головой. — Никаких дел. Только ты. И я. Сегодня. Гермес посмотрел на него — на бога света, который предлагал ему темноту и уединение, и почувствовал, как что-то ёкает у него внутри от нежности. — Хорошо, — он кивнул. — Только ты и я. Они не говорили о будущем. Не строили планов. Они просто были. Аполлон зажёг масляные лампы, и мягкий свет заполнил покои, отбрасывая танцующие тени на стены. Гермес, к удивлению Аполлона, не носился по комнате и не пытался что-то раскачать. Он устроился на подушках у его ног, положил голову ему на колено и просто слушал, как тот играет на лире. Не зов и не печальные мелодии, а что-то лёгкое, воздушное, что было похоже на полёт. Пальцы Аполлона сами находили нужные струны. Он смотрел на расслабленное лицо брата, на его доверчиво прикрытые глаза, и в его груди распускалось странное, тёплое чувство. Оно было сильнее страха, сильнее условностей, сильнее любых правил. Оно было простым и сложным одновременно. Гермес что-то пробормотал во сне, и его пальцы сжали складки хитона Аполлона. И Аполлон понял, что ни за что на свете не променяет этот миг на одобрение всего Олимпа. Пусть их мир теперь помещается в стенах этой комнаты. Но это был их мир. И он был совершенен. Он перестал играть, положил лиру рядом с солнце и просто опустил руку на его каштановые кудри, погружая пальцы в их густоту. Гермес вздохнул счастливо и прижался к его прикосновению. За окном звёзды зажглись одна за другой, словно подмигивая их секрету. Ночь была их союзницей. И пока она длилась, всё было возможно.