Несмыкаемые небеса

Идиллия длилась несколько дней. Несколько дней, которые казались вечностью, выхваченной из потока времени. Они научились говорить взглядами, краткими прикосновениями, когда рядом были другие. Аполлон мог провести пальцем по краю кубка, глядя на Гермеса через пиршественный зал, и тот понимал: «Жду тебя после». Гермес мог, пролетая мимо на своих крылатых сандалиях, бросить на солнце золотистый лепесток — знак, что всё хорошо, что он вернётся. Они создали свой собственный, тайный язык, и в этом была своя, опасная сладость. Но Олимп был слишком тесен для таких секретов. Первой почуяла неладное Артемида. Она молча наблюдала за братом во время очередной совместной охоты. Он был спокоен, даже умиротворён, но в его глазах светилась какая-то глубокая, сокровенная радость, которую она не видела в нём никогда. И когда ветер донёс до неё с холма смех Гермеса, она увидела, как взгляд Аполлона непроизвольно метнулся в ту сторону и смягчился. Не снисходительно, как раньше, а… нежно. Она нахмурилась, натягивая тетиву лука. Что-то происходило. Что-то, о чём она не была предупреждена. Гефест, принимая очередную партию безупречно доставленных материалов, хмуро посмотрел на Гермеса. — И чего это ты такой довольный? Словно не работу сделал, а на свидание сбегал. Гермес, обычно сыпавший в ответ колкостями, лишь сдержанно улыбнулся и поправил золотой ободок на голове. — Солнце сегодня хорошо светит, кузнец. И настроение соответствующее. — Солнце светит каждый день, — пробурчал Гефест, но больше не стал допытываться. Однако в его взгляде осталась тень подозрения. Но главную угрозу почуял, конечно, Арес. Его ранило молчаливое унижение на пиру, и он жаждал мести. Он видел, как Аполлон, обычно невозмутимый, теперь иногда замирал, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно лишь ему. Видел, как Гермес, вечный насмешник, стал чуть более сдержанным, чуть менее язвительным. И главное — он видел, как они избегают смотреть друг на друга при всех, но когда думают, что никто не видит… их взгляды встречались, и в них вспыхивало что-то острое, запретное. Однажды вечером Арес подстерёг Аполлона у его покоев. — Ну что, лирник, — он грубо блокировал ему путь, — я смотрю, твой щенок окончательно приручился. Виляешь хвостом, выполняешь все приказы. Уж не обещал ли ты ему что-то взамен? Какую-нибудь поблажку? Или нечто большее? Аполлон остановился. Его лицо оставалось спокойным, но крылья за спиной напряглись. — Уйди с моего пути, Арес. У меня нет времени на твои глупости. — Глупости? — Арес оскалился. — Мне кажется, или вы с братцем стали неразлучны? Он везде следует за тобой по пятам. И выглядит при этом довольным, как… — он сделал уместную паузу, и его глаза сузились, — как любовник после щедрой ласки. Сердце Аполлона ушло в пятки, но его взгляд стал ледяным. — Осторожнее со словами. Ты говоришь о своём брате. И о мне. — Именно поэтому это так забавно, — Арес склонился к нему, и от него пахло железом и злобой. — Что, солнышко, заскучал по тёплому телу? Не нашёл никого, кроме как греться о собственного брата? Аполлон не дрогнул. Годы тренировки самоконтроля не подвели его. Он лишь поднял подбородок. — Твоя пошлость измеряется лишь твоей же глупостью, Арес. Повтори подобное ещё раз — и я обращусь к Отцу не с жалобой, а с просьбой лишить тебя очередного клочка земель. Кажется, фиванцы как раз ищут покровителя получше. Он оттолкнул его плечом, проходя мимо, не оборачиваясь. Но спина его была прямая и напряжённая, как струна. Арес проводил его взглядом, полным ненависти. Он не получил доказательств. Но он получил нечто лучшее — уверенность. Уверенность в том, что копьё брошено в нужном направлении. Рано или поздно оно поразит цель. Войдя в покои, Аполлон прислонился к закрытой двери, чувствуя, как дрожат его руки. Не от страха. От гнева. И от осознания, что игра стала смертельно опасной. Арес не успокоится. Он будет копать, следить, собирать улики. В комнате пахло ладаном и… полынью. На столе стояла свежая ветка — знак, что Гермес уже был здесь и ушёл, оставив ему это. Полынь — защита от тёмных сил, от сглаза. Аполлон подошёл и взял ветку в руки. Он понимал намёк. Гермес тоже чувствовал надвигающуюся угрозу. Они не могли продолжать встречаться здесь. Их уединение было нарушено. Нужно было искать другое место. Глухое, безлюдное, куда не долетали бы сплетни и взгляды. Он подошёл к окну и выглянул в ночь. Его взгляд упал на далёкие, тёмные очертания лесов Аркадии. Дикие, неподконтрольные даже богам места. Места, где когда-то скрывалась их с Артемидой мать, Лето, от гнева Геры. Ирония судьбы была горькой. Им приходилось прятаться, как когда-то ей. Он сжал ветку полыни в руке, и острый, горький запах заполнил его лёгкие. Это был запах страха. И запах решимости. Завтра он передаст Гермесу новый знак. Направление на юг. В леса. К новой, ещё более опасной тайне. Игра в кошки-мышки с целым Олимпом начиналась.