Несмыкаемые небеса

Их тайные встречи в аркадском гроте стали новым ритуалом. Каждая из них была как глоток чистой воды для жаждущего — сладкая, живительная и всегда слишком короткая. Они говорили обо всём и ни о чём. Аполлон иногда приносил с собой небольшую лиру и играл тихие, нежные мелодии, которые никогда не звучали на Олимпе. Гермес рассказывал не только забавные истории, но и делился страхами — о бесконечности дорог, о том, что однажды он может запутаться в них и не найти путь назад. В этих разговорах они открывали друг друга заново. Не как братья, связанные долгом и кровью, а как два одиноких сердца, нашедших пристанище в буре. Но за стенами грота мир становился всё более враждебным. Арес не унимался. Он не имел доказательств, но его инстинкты воина чуяли слабину. Он начал охоту. Первой жертвой его подозрений стала Геба, юная богиня, прислуживавшая на олимпийских пирах. Арес подловил её, когда она несла кувшин с нектаром в покои Муз. — Скажи-ка, девочка, — он грубо перегородил ей путь, — ты часто разносишь нектар Аполлону. Не замечала ли ты, кого он стал принимать в своих покоях? Кроме своего тенистого братца? Геба испуганно прижала кувшин к груди, её глаза округлились. — Владыка Арес, я… я не вхожа в покои владыки Аполлона. Я оставляю угощение у дверей. — Но ты же видишь, кто входит и выходит! — настаивал Арес, наклонясь к ней. — Может, кого-то слишком часто? Может, кто-то задерживается допоздна? — Я никого не вижу! — запищала Геба, готовая расплакаться. — Я выполняю свою работу и не сую нос в дела богов! Арес фыркнул в разочаровании и отступил, позволив ей убежать. Но семя было брошено. Слухи, как сорняки, начали прорастать в самых неожиданных уголках Олимпа. Дошло до того, что однажды к Аполлону подошла сама Гера. Не с упрёком, а с холодным, отстранённым любопытством. — Аполлон, — начала она, поправляя своё идеальное одеяние. — Меня беспокоят… разговоры. Он поднял на неё спокойный взгляд, хотя внутри всё сжалось. — Какие разговоры могут беспокоить царицу богов? — Разговоры о том, что ты тратишь слишком много времени на своего непутевого сводного брата, — её глаза, холодные, как горные озёра, буравили его. — Люди начинают гадать. Не уронил ли ты своё достоинство, опустившись до его уровня? Не втянул ли он тебя в какие-то свои тёмные делишки? Аполлон чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Но годы тренировки взяли своё. — Гермес — мой брат. Я пытаюсь наставить его на путь истинный. Если это вызывает пересуды, то пусть они обратятся к тем, кто распространяет их, а не к тем, кто пытается исправить ситуацию. Гера изучала его несколько мгновений, а затем кивнула, словно поставив на нём какую-то мысленную галочку. — Надеюсь, ты прав. Было бы жаль, если бы твой свет померк из-за чьей-то тени. Она удалилась, оставив его с тяжёлым камнем на душе. Давление росло. Они стали встречаться реже. Каждая их встреча в гроте теперь была окрашена не только нежностью, но и страхом. Они прислушивались к каждому шороху снаружи, к каждому крику птицы, который мог оказаться сигналом. Однажды Гермес примчался в грот не в своё время. Его лицо было бледным, глаза широко распахнутыми от страха. — Арес! — выдохнул он, едва переведя дух. — Он был у Гефеста! Спрашивал, не замечал ли он, что я стал слишком… аккуратным. Слишком пунктуальным. Говорил, что это неспроста. Что за мной должен кто-то стоять. Кто-то, кто меня контролирует. Аполлон побледнел. Рука, протянутая, чтобы прикоснуться к нему, задрожала. — Что ответил Гефест? — Сказал, чтобы он не забивал ему голову ерундой и что если я стал работать лучше, то ему только на руку, — Гермес схватил его за руки. — Но, Аполлон, он что-то знает! Он не успокоится! — Я знаю, — тихо ответил Аполлон. Он чувствовал, как стены их убежища начинают смыкаться вокруг них. — Нам нужно… прекратить. На время. В гроте воцарилась мёртвая тишина. Даже водопад снаружи казался приглушённым. — Что? — голос Гермеса прозвучал сдавленно, словно его ударили в живот. — Нам нужно переждать, — Аполлон говорил быстро, убеждая скорее себя, чем его. — Пусть слухи утихнут. Пусть Арес потеряет интерес. Иначе… иначе он докопается до истины. — А если не потеряет? — в голосе Гермеса зазвучала горькая нота. — Если мы переждём месяц, год, век? Мы что, так и будем прятаться? Так и будем бояться? — Я не знаю! — взорвался Аполлон, отстраняясь. В его глазах плескались страх и бессилие. — Я не знаю, что делать! Я только знаю, что не вынесу, если с тобой что-то случится из-за меня! — Со мной ничего не случится! — Гермес схватил его за плечи, заставляя смотреть на себя. Его глаза горели. — Я быстрый! Я хитрый! Я могу постоять за себя! Но я не могу… я не могу снова потерять тебя. Вернуться к тому, как было раньше. К холодным взглядам и пустым комнатам. Его голос дрогнул. Аполлон увидел в его глазах ту самую боль, которую боялся причинить больше всего на свете. — Гермес… — он попытался прижать его к себе, но Гермес отшатнулся. — Нет. Если ты хочешь закончить это… скажи это прямо. Скажи, что я ошибался. Скажи, что это была лишь временная слабость. Скажи, что ты… что ты не чувствуешь того же. Он стоял, выжидающе, весь напрягшись, как струна. Его крылья за спиной были плотно прижаты, уши-крылышки подрагивали. Аполлон смотрел на него — на этого вечного мальчишку, который вдруг стал самым важным и самым уязвимым местом в его жизни. Он видел его страх, его боль, его готовность принять любой приговор, лишь бы не неопределённость. Он не мог сказать этого. Он не мог солгать. Вместо слов он сделал шаг вперёд и прижал ладонь к его груди, прямо к бешено колотившемуся сердцу. — Здесь, — прошептал он. — Здесь я чувствую то же самое. И это… это разрушает меня. Гермес закрыл глаза, и по его щекам покатились слёзы. Слёзы облегчения и отчаяния одновременно. — Тогда мы не сдаёмся, — он схватил его руку и прижал её к своей щеке. — Мы просто… становимся осторожнее. Как ты и сказал. Они стояли так, посреди пещеры, в которой когда-то нашли убежище, а теперь чувствовали себя как в ловушке. Их объятия были уже не бегством от мира, а крепостью против него. Но стены этой крепости дали первую трещину. И они оба это чувствовали.