Несмыкаемые небеса

Изгнание Аполлона, пусть и добровольное, повисло над Олимпом тяжёлым, душным покрывалом. Солнце светило, но его свет был безжизненным, техническим, лишённым того искусства и тепла, что вкладывал в него владыка светила. Музы замолкли. Поэты жаловались на отсутствие вдохновения, а полям требовалось больше влаги, ведь дожди шли лишь по прямому указу Зевса, без прежней ласковости. Арес поначалу торжествовал, но вскоре обнаружил, что победа обратилась против него. Взгляды, которые он ловил, были не одобрительными, а укоризненными. Шепотки, которые он слышал, осуждали его грубость, его нетактичность, доведшую одного из столпов Олимпа до отъезда. Даже его собственная свита, состоящая из божеств раздора и страха, смотрела на него без привычного подобострастия. Гермес же стал тенью. Он выполнял свои обязанности с механической точностью, его знаменитая ухмылка исчезла, сменившись замкнутым, нечитаемым выражением лица. Он не шутил, не смеялся, не устраи проказ. Он был идеальным курьером, быстрым, молчаливым и невидимым. Эта перемена была настолько разительной, что даже Зевс, погружённый в свои дела, обратил на неё внимание. Он вызвал Гермеса к себе не через посланников, а силой эха, что разнеслось по всем дорогам мира. Гермес предстал перед отцом, не поднимая глаз. Он стоял, сжимая кадуцей, похожий на замершую змею. — Сын мой, — начал Зевс, его голос гремел тише обычного, что было страшнее любого крика. — Твой брат удалился, оскорблённый. А твой дух, кажется, удалился вместе с ним. Объясни мне это. Гермес не стал отпираться, оправдываться или лгать. Он выбрал единственно верную тактику — горькую правду, лишённую деталей. — Я был поводом для оскорбления, отец. Моё присутствие, моё… легкомыслие дало Аресу почву для клеветы. Я виноват в том, что мой брат, всегда бывший мне опорой, вынужден был покинуть нас, чтобы сохранить свою честь. Разве после этого моё лицо может светиться от радости? Зевс наблюдал за ним, его пронзительный взгляд, видевший сквозь туманы времён, изучал сына. — Арес намекал на нечто большее, чем простое легкомыслие, — заметил он испытующе. — Арес палкой ищет в мутной воде, отец, — парировал Гермес, всё так же глядя в пол. — Он ищет скандал, потому что не может победить в честном споре. Он знал, что ранит Аполлона, задев меня. И он добился своего. Я же… — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала искренняя, непритворная горечь, — я просто хочу, чтобы мой брат вернулся. Это была игра ва-банк. Игра на отцовских чувствах, на усталости Зевса от склок, на его нежелании терять ещё одного могущественного сына из-за глупой ссоры. Зевс долго молчал. Потом тяжело вздохнул. — Гордыня… величайший из наших пороков. Аполлон всегда был слишком горд. А Арес — слишком глуп. — Он махнул рукой. — Ступай. И передай Аресу от моего имени: если его язык снова причинит кому-то боль, я прикую его к скале похуже, чем Прометея. Пусть орлы его остроумие пробуют. Гермес склонился в почтительном поклоне, скрывая дрожь облегчения, пронзившую всё его тело. Он выиграл этот раунд. Он убедил отца. Выйдя из чертогов, он не полетел сразу к Аресу. Он направился к Гефесту. Кузня бога-ремесленника гудела, как раскалённый улей. Гефест, покрытый потом и копотью, ковал что-то огромное и сложное. — Что тебе, вестник? — бросил он, не отрываясь от работы. — Не весть. Просьба, — сказал Гермес, останавливаясь на почтительном расстоянии от раскалённого металла. — Отказать, — отрезал Гефест. — От Зевса. Молот замер на мгновении в воздухе. Гефест повернул голову. — Говори. — Отец просит передать Аресу, что если его язык снова причинит кому-то боль, его прикуют к скале. Хуже, чем Прометея. В кузне воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском углей. Гефест смотрел на Гермеса, и в его единственном глазе читалось нечто похожее на уважение. — Сам передать не можешь? Боишься? — ухмыльнулся он. — Я исполняю волю отца, — невозмутимо ответил Гермес. — А воля отца в том, чтобы ты, как самый… беспристрастный из нас, передал это послание. Чтобы оно звучало весомее. Он сделал тончайший комплимент, на который был способен. Гефест ценил силу и дело, а не пустые слова. Кузнец хмыкнул, но кивнул. — Ладно. Передам. Теперь выметайся. Мешаешь. Гермес не заставил себя ждать. Он вылетел из кузни и помчался не в свой дом, не на дороги, а в тот самый грот в Аркадии. Он знал, что Аполлон там не будет — тот должен был поддерживать видимость изгнания. Но ему нужно было побыть одному. Осмыслить. Вечером того же дня Гефест, отложив молот, направился в покои Ареса. Он не стал стучать, а просто вошёл, своей грузной, неуклюжей походкой. — Что тебе, хромоногий? — буркнул Арес, точа меч. — Принёс тебе подарочек, — прохрипел Гефест. — От отца. — И он дословно повторил угрозу Зевса. Меч в руках Ареса замер. Его лицо исказилось от бешенства. — Это… это он тебя подослал? Этот мелкий пакостник Гермес?! — Меня подослал наш общий отец, — поправил его Гефест. — А совет — от себя: завязывай. Твои намёшки всем уже осточертели. Даже мне. А я обычно в ваши драки не лезу. Он развернулся и ушёл, оставив Ареса в состоянии немой, яростной ярости. Угроза Зевса была одной стороной медали. Но то, что её передал Гефест — бог, чьё мнение имело вес среди тех, кто ценил дело, а не слова, — было другим, не менее важным знаком. Олимп устал от скандала. Ночью Гермес сидел на краю своего ложа, вертя в руках две золотые застёжки. Он чувствовал себя не курьером, а стратегом, игроком, расставляющим фигуры на доске. Он сделал ход конём, пожертвовав пешкой — публичным унижением Аполлона. Теперь он ответил ходом слона и ладьи — авторитетом Зевса и Гефеста. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что они с Аполлоном больше не жертвы. Они были силой. Тихим, скрытым союзом, который начал свою собственную игру. Игру титанов, в которой ставкой была их любовь. И впервые за многие дни на его губах появилось подобие улыбки. Не беззаботной, а холодной, расчётливой. Улыбки бога, понявшего свою силу.