Несмыкаемые небеса

Одиночество в изгнании было для Аполлона привычным плащом. Он носил его и раньше — во времена служения у Адмета, во время скитаний с сестрой. Но тогда одиночество было вынужденным, теперь — стратегическим. И потому оно горчило сильнее. Его убежищем стал не аркадский грот — слишком очевидное место, — а древний храм в Дельфах. Тот самый, где когда-то он, юный бог, поверг Пифона и основал своё прорицалище. Место силы. Место памяти. Он не вещал пифиям. Он сидел в самом сердце храма, в адитоне, у трещины в скале, откуда поднимались опьяняющие пары. Но он не вдыхал их. Он слушал. Шёпот земли. Шорох судьб. Тихий, мерный перезвон нитей, что пряли мойры. Именно там его нашла Артемида. Она вошла бесшумно, как лунный луч. Её лук был за спиной, лицо — серьёзным и непривычно мягким. — Брат, — её голос эхом разнёсся под сводами пещеры. Аполлон не обернулся. Он сидел, подперев голову руками, глядя в тёмную расщелину. — Сестра. Пришла осудить? Или пожалеть? — Я пришла спросить, — она подошла и села рядом на холодный камень, не обращая внимания на пыль. — Что происходит на самом деле? — Ты слышала версию Ареса, — он произнёс это прямо, без эмоций. — Я слышала много версий, — парировала Артемида. — Но я хочу услышать твою. Не как богиня. Как сестра. Аполлон закрыл глаза. Сказать ей? Довериться? Она была его частью, его близнецом. Но она была и самой принципиальной из богинь, яростной защитницей порядка и чистоты. — Арес был прав в одном, — начал он осторожно, выбирая слова. — Гермес и я… стали ближе. Ближе, чем позволено. Артемида замерла. Он чувствовал, как её взгляд впивается в его профиль. — Насколько ближе? — её голос был тихим, но острым, как наконечник стрелы. Долгая пауза. Воздух в пещере казался густым и тяжёлым. — Настолько, что его тень стала моим светом, — тихо признался Аполлон. — А мой свет — его единственным прибежищем. Он ждал. Ждал взрыва. Осуждения. Гнева. Но Артемида лишь тяжело вздохнула. — Я знала это. Вернее… чувствовала. С тех пор как увидела тебя на охоте. Ты смотрел на него не как старший брат. Ты смотрел на него как… — она запнулась, подбирая слово, — как на равного. И как на нечто драгоценное. Она встала и прошлась по небольшому гроту, её движения были плавными и грациозными, как у дикой кошки. — Это безумие, Аполлон. Чистейшей воды безумие. Если узнают… — Они уже почти узнали! — он резко поднялся, и его голос громыхнул под сводами. — Именно поэтому я здесь! Чтобы отвести от него подозрения! Чтобы дать им забыть! Я готов был на публичное унижение, лишь бы его не тронули! Его глас повис в воздухе. Артемида смотрела на него с странным выражением — в нём было и сожаление, и что-то похожее на гордость. — Ты пожертвовал своей репутацией. Ради него, — констатировала она. — Это… неожиданно. И весьма благородно. Глупо, но благородно. — Я не прошу твоего одобрения, — он снова сел, сломленный. — Просто… не осуждай его. Вся вина лежит на мне. — О, не сомневайся, вина на тебе, — в её голосе вернулась привычная суровость. — Ты старше. Ты мудрее. Ты должен был остановить это. Но… — она сделала паузу, — я не осужу его. Потому что вижу, как он изменился. Он не бесится, не пакостит. Он… страдает. Молча. И это страшнее любого его безумства. Она подошла к расщелине и заглянула в тёмную бездну. — Что ты собираешься делать? — Ждать, — ответил Аполлон. — Ждать, пока слухи не утихнут. Пока Арес не найдёт новую игрушку. А потом… вернуться. И быть осторожнее. — Осторожность — не твоя сильная черта, когда дело касается чувств, — заметила Артемида. — И не его. Рано или поздно вы допустите ошибку. — Тогда что ты предлагаешь? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Бежать? Куда? От судьбы не убежишь. Артемида обернулась к нему. Её глаза в полумраке светились холодным, лунным светом. — Судьба… Ты сидишь у её источника. Спроси у них. Она кивнула в сторону расщелины. Аполлон смотрел на неё, не понимая. — Мойры не отвечают на прямые вопросы. Их нити — это намёки, знаки… — А кто, как не бог пророчеств, должен уметь их читать? — перебила она. — Ты боишься, брат? Боишься узнать, что тебя ждёт? Или уже знаешь и бежишь от этого? Слова сестры вонзились в него, как отточенный кинжал. Она была права. Он — провидец, сидящий у врат судьбы, и боящийся заглянуть внутрь. Он медленно подошёл к расщелине и опустился на колени. Он не вдыхал пары. Он просто закрыл глаза и положил ладони на холодный край камня. Он не просил слов. Он искал ощущений. Образов. Музыки сфер. Тишина. А потом… лёгкая вибрация. Едва уловимое дрожание, идущее из самых недр. Оно отозвалось в его костях, в его крови. Он увидел не картины, не лица, а… нити. Мириады переплетённых золотых нитей. Две из них были сплетены так тесно, так причудливо, что их уже невозможно было разделить, не разорвав обе. Они сияли странным, тревожным светом — то ярким, как полуденное солнце, то тусклым, как предрассветный туман. И вокруг них — другие нити, тёмные, колючие, пытающиеся опутать их, разорвать, задушить. Но чем сильнее было давление, тем ярче горели две сплетённые нити, отбрасывая тени, которые сами по себе становились новой тканью, новым узором. Аполлон открыл глаза. Дрожь пробежала по его телу. — Что ты увидел? — тихо спросила Артемида. — Борьбу, — его голос был хриплым. — Не конец. Не приговор. Борьбу. Нашу с ним борьбу за право… быть. И возможность победы. Ценой огромной жертвы. Артемида молча кивнула, как будто и ожидала такого ответа. — Тогда готовься к борьбе. И к жертве. А я… — она повернулась к выходу, — я обеспечу тебе тылы. Мои охотницы будут твоими глазами и ушами на Олимпе. Ни один слух не дойдёт до тебя без моего ведома. Он смотрел ей вслед, переполненный благодарностью и изумлением. — Почему? Почему ты помогаешь нам? Она остановилась в проёме, её силуэт вырисовывался на фоне солнечного света. — Потому что я тоже когда-то выбирала между долгом и чувством. И выбрала долг. И теперь вижу, как кто-то оказался смелее меня. — Она бросила ему последний взгляд через плечо. — Не заставляй меня жалеть об этом, брат. И она исчезла, оставив его наедине с гулом земли и новым, невероятным знанием. Он не был одинок. У него был союзник. Самый неожиданный и самый верный. И у него была надежда. Не слепая вера, а трезвая, тяжёлая надежда воина, идущего на битву, исход которой предрешён, но не неизбежен. Он снова посмотрел в тёмную расщелину. Теперь она казалась ему не бездной, а колыбелью возможностей.