Несмыкаемые небеса

Тишина, последовавшая за изгнанием Ареса от двора Геры, была звенящей. Олимп затаил дыхание, наблюдая, как рушится репутация одного из самых воинственных богов. Но та тишина, что царила в дельфийском святилище, была иного свойства. Она была насыщена не тревогой, а тяжёлым, выстраданным покоем. Аполлон стоял на пороге храма, глядя на долину, утопающую в предрассветной дымке. Возвращаться сейчас было бы опрометчиво. Слишком явной показалась бы их победа. Нужно было выждать, позволить ситуации устояться, чтобы его возвращение выглядело не как триумф, а как милость Зевса или естественное разрешение конфликта. Шаги, легкие и быстрые, как бег цикады по камню, нарушили утреннюю тишину. Он узнал их, не оборачиваясь. — Принёс вести или просто любуешься зарёмой? — голос Гермеса прозвучал прямо у него за спиной, и в нём снова звенела знакомая, чуть насмешливая нота, которую он так долго не слышал. Аполлон обернулся. Гермес стоял, переминаясь с ноги на ногу, его плащ был забрызган росой, а в растрёпанных кудрях застрял маленький листок. Он выглядел как юноша, вернувшийся с ночной гулянки, а не как бог, только что выигравший изощренную политическую дуэль. — Любуюсь, — ответил Аполлон, и уголки его губ дрогнули. — И жду. Как всегда. — Вечно ты ждёшь, — Гермес фыркнул и, подойдя вплотную, смахнул с плеча Аполлона несуществующую пылинку. Его пальцы на мгновение задержались на ткани хитона. — Можно уже перестать. Буря миновала. Арес теперь прячется в своих казармах, как рак-отшельник в раковине. Его собственные спутники-Раздоры шарахаются от него, как от чумного. — Буря миновала, но почва ещё влажная, — философски заметил Аполлон, но позволил себе расслабиться под этим прикосновением. — Один неверный шаг — и поскользнёшься. — О, великий пророк, вещающий притчами, — закатил глаза Гермес, но сделал это так ярко и театрально, что это вызвало у Аполлона короткий, тихий смех. — Хватит тебе мрачнить. Мы победили! Мы переиграли бога войны его же оружием! Это же великолепно! Это… эпично! Он расхохотался, и его смех, чистый и беззаботный, эхом разнёсся по долине, спугнув стаю спящих птиц. Аполлон смотрел на него, и на душе у него становилось светлее. Эта способность Гермеса — радоваться моменту, несмотря ни на что, — была таким же даром, как и его собственная способность предвидеть будущее. — Эпично, — согласился он, наконец позволив улыбке коснуться своих губ. — Но не забывай, что эпическим героям редко достаётся счастливый конец. — Да ну их, эти концы! — Гермес махнул рукой и, схватив Аполлона за запястье, потащил его внутрь храма. — Главное — настоящее! А в настоящем у нас есть вот что! Он выпустил его руку и с торжествующим видом вытащил из складок своего плаща небольшой глиняный кувшин. От него исходил сладкий, пряный аромат. — Нектар? — удивился Аполлон. — Откуда? — У нимф стащил, — без тени раскаяния объявил Гермес, расставляя на каменном выступе две простые чаши. — Ну, не стащил, а… позаимствовал. В честь нашей победы. Они бы не поняли, а я посчитал, что мы заслужили. Он налил нектар в чаши, и густая, золотистая жидкость заблестела в тусклом свете святилища. Аполлон взял свою чашу, ощущая тепло глины. Этот жест — наивный, рискованный и совершенно гермесовский — тронул его больше, чем любые слова. — За что пьём? — спросил он, слегка поднимая чашу. — За хитрость! — провозгласил Гермес, чокаясь с ним так, что нектар чуть не расплескался. — За то, что мы умнее всех этих тупоголовых воинов и занудных правителей! И за… — он вдруг замолчал, и его взгляд стал серьёзнее, — за то, что ты есть. И что ты не сдался. Они выпили. Нектар обжёг горло сладким огнём, разливаясь по телу теплом. — Я не мог сдаться, — тихо сказал Аполлон, ставя чашу. — Не тогда, когда на кону был ты. Гермес поставил свою чашу и вдруг сделал то, чего Аполлон совсем не ожидал. Он не бросился ему в объятия, не попытался поцеловать. Он просто обнял его, по-братски, крепко и искренне, прижавшись щекой к его плечу. — Спасибо, — прошептал он, и его голос прозвучал без привычной шелухи озорства. — За всё. Аполлон замер, а затем медленно обнял его в ответ, погрузив пальцы в его мягкие каштановые кудри. В этом объятии было всё: прощение, облегчение, и та самая, невысказанная любовь, что сильнее любого пророчества. Они стояли так недолго. Гермес первым отстранился, и его лицо снова озарила ухмылка. — Ладно, хватит нежничать. Я ещё не всё рассказал. Ты не представляешь, что творится на Олимпе! Геба теперь ходит героиней, все нимфы наперебой рассказывают, как она «мужественно хранила молчание под давлением». Гефест ходит и посмеивается в бороду. А Артемида… — он сделал драматическую паузу, — наша сестра устроила охоту на духов клеветы! Говорят, она уже подстрелила Алоя, и теперь Мом прячется где-то в кладовых, боясь высунуть нос! Аполлон слушал его стремительный рассказ, и сердце его наполнялось странным, новым чувством. Это была не просто радость. Это было ощущение дома. Того самого, которого ему всегда не хватало на холодном, мраморном Олимпе. Дома, который был не местом, а человеком. Этим неугомонным, беспечным, невероятно живым существом. — Значит, всё улажено? — переспросил он, когда Гермес остановился, чтобы перевести дух. — Ну, я бы не сказал, что «улажено», — Гермес снова стал серьёзным. — Слишком много глаз теперь смотрит на нас с интересом. Но теперь они смотрят с уважением. Или со страхом. И то, и другое лучше жалости. Он подошёл к входу в храм и выглянул наружу. Рассвет уже разгорался, окрашивая небо в перламутровые тона. — Тебе пора, — кивнул он в сторону поднимающегося солнца. — Твоя смена. А мне… мне надо лететь к смертным. Один царь в Арголиде зачем-то вздумал послать письмо своей возлюбленной с голубем. Голубь сбился с пути. Пришлось вмешаться. Аполлон улыбнулся. Всё возвращалось на круги своя. Но всё было иным. — Будь осторожен. — Всегда, — Гермес подмигнул ему, уже стоя на пороге, готовый взлететь. — Не скучай без меня. И… приготовь лучшую тунику. Скоро тебе придётся выходить в свет. Он взмахнул рукой и исчез, растворившись в утреннем воздухе так же быстро, как и появился. Аполлон остался один. Но одиночество больше не давило на него. Он подошёл к своему посту, к трещине в скале, и положил руку на камень. Он чувствовал пульс земли, ритм мира. И где-то в этом ритме был и стремительный, вечно спешащий пульс Гермеса. Они выиграли битву. Но он знал — война за их право быть вместе только начиналась. Однако теперь он знал и другое: у него есть союзник. Самый ненадёжный, самый непредсказуемый и самый верный на всём свете. И это стоило любой войны.