Несмыкаемые небеса

В покоях Аполлона пахло солнечным камнем, воском и сушёными травами. Сюда не доносился гул Олимпа — лишь шепот ночного ветра за тяжелыми портьерами. Воздух дрожал от невысказанного напряжения, густого, как смола. Гермес сбросил плащ на пол у входа — небрежным жестом, каким бросают ненужную вещь. Он не смотрел на Аполлона, стоявшего у бронзового жаровня с тлеющими углями. Он прошёлся по комнате, касаясь пальцами края стола, задёрнутого синим полотном, сбивая лёгкие позолоченные безделушки с их мест. Его энергия, не растраченная на тренировке, искала выхода. — Ну что, учитель? — его голос прозвучал сдавленно, с ноткой вызова. — Доволен ли ты своим учеником? Принял ли он твои мудрые наставления? Аполлон не поворачивался. Его спина, прямая и напряжённая, была обращена к Гермесу. — Ты научился слушать. Это уже много. — О, я всегда умел слушать! — Гермес круто развернулся, и его плащ взметнулся, словно крыло. — Я слышал, как нимфы шепчутся у ручья. Слышал, как звенит медь в кузнице Гефеста. Слышал, как стонет земля под колесницей Ареса. Но слушать тебя… это другое. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, сокращая расстояние между ними. — Ты говоришь так тихо, будто боишься спугнуть собственные мысли. А твои руки… — он остановился в шаге от Аполлона, — твои руки поправляли мою стойку так, будто боялись обжечься. Аполлон медленно обернулся. Его лицо в свете углей было словно высечено из мрамора — прекрасное и недоступное. Но глаза, цвета грозового неба, пылали темным огнем. — Что ты хочешь, Гермес? — его голос был низким, почти беззвучным, но он резал тишину, как лезвие. — Правды, — выдохнул Гермес. Его бравада вдруг исчезла, сдулась, как проколотый пузырь. Он выглядел юным и беззащитным, каким Аполлон не видел его с детства. — Хочу услышать от тебя не урок, а… признание. Что это было сегодня? Забота о брате? Или нечто большее? Он протянул руку, но не дотронулся, замер в сантиметре от его груди. Его пальцы слегка дрожали. Аполлон не отступил. Он смотрел на эту руку, на тонкие, сильные пальцы, способные и украсть яблоко, и удержать кадуцей, и нежно коснуться… — Ты знаешь ответ. — Я хочу услышать его! — голос Гермеса сорвался, в нём зазвенела давно копившаяся боль. — Все эти недели… мы играли в кошки-мышки с целым Олимпом! Мы прятались, лгали, строили козни! И ради чего? Чтобы теперь, когда буря утихла, ты снова стал для меня холодным, недосягаемым солнцем? Его слова повисли в воздухе, острые и обнажённые. Аполлон зажмурился, словно от физической боли. Все его барьеры, все укрепления, возведённые веками, рушились под напором этой искренности. — Я не могу быть для тебя солнцем, Гермес, — прошептал он, открывая глаза. — Солнце обжигает тех, кто подходит слишком близко. — Тогда пусть я сгорю! — Гермес резко закрыл последний сантиметр между ними, уперся ладонями в его грудь. Это был не толчок, а скорее попытка удержаться, впитать его тепло. — Лучше пепел от твоего огня, чем вечная мерзлота без него! Этот крик души, страстный и отчаянный, стал последней каплей. Сдержанность Аполлона, стоившая ему таких усилий, лопнула. Он не поцеловал его. Он впился пальцами в его каштановые кудри, откинул его голову назад и прижался губами к его горлу, чуть ниже линии челюсти. Жест был не нежным, а почти яростным, полным голода, который он так долго подавлял. Гермес вздрогнул и издал короткий, перехваченный звук — нечто среднее между стоном и всхлипом. Его руки скользнули по плечам Аполлона, впились в складки его хитона. — Аполлон… — он выдохнул его имя, и оно прозвучало как молитва и как проклятие одновременно. Аполлон ответил не словами. Его губы поднялись выше, к губам Гермеса, и на этот раз поцелуй был не исследованием, не вопросом, а утверждением. Глубоким, властным, лишённым какой-либо нерешительности. В нём была вся накопленная тоска, весь страх, вся ярость последних недель. Он пил его, как страждущий, а Гермес отвечал с той же стремительной отдачей, открываясь, подчиняясь, но и требуя большего. Они стояли, прижавшись друг к другу, в центре комнаты, и мир сузился до точки соприкосновения губ, рук, тел. Аполлон чувствовал, как бьётся сердце Гермеса у него под ладонью — бешено, неистово, в унисон его собственному. Когда им наконец понадобилось перевести дух, они разомкнулись, но не отдалились. Лбы их соприкасались, дыхание сплеталось в облако в прохладном воздухе. — Видишь? — прошептал Гермес, его глаза блестели во мраке, как у кошки. — Не такой уж я и хрупкий. Аполлон провёл большим пальцем по его мокрой от поцелуя нижней губе. Жест был бесконечно нежным после недавней ярости. — Я знаю. Ты прочнее адаманта. И безумнее любого смертного. Он не стал ждать ответа. Его руки нашли пряжку на плече Гермеса, и лёгкий щелчок прозвучал неожиданно громко в тишине. Тяжёлая ткань хитона мягко шлёпнулась на пол. Пальцы Аполлона скользнули по тонкой ткани туники, ощущая под ней жар кожи, напряжённые мышцы. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Гермес ответил тем же, его ловкие, быстрые руки торопливо развязывали ремни на доспехах Аполлона, сбрасывая на пол бронзовые пластины, которые падали с глухим стуком. В его движениях не было прежней стремительной суеты — лишь сосредоточенная, почти торжественная медлительность. Они двигались к ложу, сплетённые в поцелуе, спотыкаясь о разбросанную одежду. Никто не произносил больше ни слова. Язык прикосновений, прерывистого дыхания, случайно вырвавшихся стонов был красноречивее любых клятв. И когда их наконец разделили лишь сумерки и тени, танцующие на стенах от дрожащего пламени светильника, Аполлон почувствовал не жар пламени, а прохладу шёлка и жар тела под ним. Он смотрел в широко распахнутые глаза Гермеса, в которых читался не страх, а вызов и полное доверие. Это был конец долгой битвы и начало чего-то нового, неизведанного и пугающе желанного. За окном, на тёмном небе, звёзды, обычно такие равнодушные, казалось, мерцали чуть ярче, становясь свидетелями тайны, что была сильнее любых олимпийских законов. А внутри комнаты царила своя вселенная, состоящая из шёпота кожи, прерывистого дыхания и тишины, наступившей после долгого ожидания.