Несмыкаемые небеса

Рассвет застал их в состоянии странного, зыбкого перемирия с самими собой. Первые лучи, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, рисовали золотые полосы на спутанных простынях и обнажённых плечах. Гермес лежал на спине, один его глаз приоткрыт, наблюдает за пляской пылинок в солнечном луче. Его тело, обычно вечно находящееся в движении, было расслаблено, тяжело и непривычно неподвижно. Каждая мышца помнила прикосновения Аполлона — то властные и требовательные, то до безумия нежные. Это была не просто страсть; это было пограничье, где боль и наслаждение сливались воедино, где с него сдирали все слои защиты, оставляя лишь суть — уязвимую, жадную, безмерно доверчивую. Аполлон спал, повернувшись к нему лицом. Его дыхание было ровным, но даже во сне его рука лежала на бедре Гермеса, словно метка, подтверждение права собственности. При дневном свете его красота казалась ещё более нереальной и оттого пугающей. Длинные светлые ресницы отбрасывали тени на скулы, губы, ещё распухшие от поцелуев, были слегка приоткрыты. Бог света, пойманный в ловушку собственного желания. Гермес медленно, стараясь не шелохнуться, приподнялся на локте. Он смотрел на Аполлона, и в его груди клубилось что-то сложное и горько-сладкое. Триумф смешивался со страхом. Они пересекли черту, назад пути не было. И теперь этот человек, этот бог, его брат, стал для ним всем. Его величайшей победой и самой опасной уязвимостью. Он протянул руку, чтобы смахнуть прядь с его лба, но в этот момент Аполлон открыл глаза. И взгляд его был не сонным, а ясным, пронзительным и до жути спокойным. Он не отстранился, не убрал руку. Он просто смотрел, будто читал его, как раскрытый свиток. — Ты не спишь, — голос Аполлона был низким, немного хриплым от сна. — Я думаю, — тихо ответил Гермес, опуская руку. — О чём? — Аполлон приподнялся, опираясь на локоть. Простыня сползла, обнажив его торс, испещрённый бледными полосками — следами ногтей Гермеса. — О том, что мы наделали. О том, что будет. Аполлон не ответил сразу. Он провёл пальцами по свежему, тёмному засосу у себя на ключице, и на его губах дрогнула тень улыбки. — Мы сделали то, чего хотели. А что будет… — он пожал плечами, и в этом жесте была вся его царственная, немного отстранённая уверенность, — будет. Мы справимся. — «Справимся», — передразнил его Гермес, но беззлобно. Он лёг обратно, уставившись в потолок. — Легко тебе говорить. Ты — Аполлон. Ты можешь всё. А я… я теперь прикован к тебе хуже, чем Прометей к скале. — Прикован? — Аполлон наклонился над ним, его длинные волосы серебряным занавесом упали по обе стороны от лица Гермеса. — Или свободен? Он поцеловал его. Нежно, почти целомудренно, но с той глубиной, что заставила всё внутри Гермеса сжаться и застыть в ожидании. Когда он оторвался, в его глазах плясали солнечные зайчики. — Я не цепь, Гермес. Я — выбор. Твой выбор. Как и ты — мой. Он соскользнул с ложа, его обнажённая фигура на мгновение ослепительно вырисовалась в утреннем свете. Он был прекрасен, как изваяние, но живой, настоящий, принадлежащий этому миру и этому моменту. — А теперь вставай. У тебя, наверное, уже пол-Олимпа в ожидании посланий. А мне… — он потянулся, и мышцы на его спине плавно перекатились, — мне нужно вести солнце. И, кажется, у нас есть свидетель. Он кивнул в сторону окна. На подоконнике, нарушая все правила приличия и безопасности, сидела ястребиная сова — любимая птица Артемиды. Она сидела недвижимо, лишь большие круглые глаза, казалось, впитывали каждую деталь сцены. Гермес фыркнул, срываясь с постели. — Прекрасно. Просто великолепно. Наша личная жизнь теперь под наблюдением твоей сестры-девственницы. Мне это нравится. Добавляет остроты. Он стал натягивать свою тунику, делая вид, что ему всё равно, но по напряжённым плечам было видно — ему не всё равно. Сова бесстрастно наблюдала за ним, потом повернула голову почти на двести семьдесят градусов и бесшумно улетела. Аполлон, уже облачавшийся в хитон, посмотрел на Гермеса с лёгкой усмешкой. — Не волнуйся. Если бы Артемида хотела нас скомпрометировать, она бы сделала это иначе. Это… просто напоминание. Что мы не одни. — Утешительно, — проворчал Гермес, накидывая плащ. Он подошёл к Аполлону, который застёгивал на запястье золотой браслет. Гермес остановил его руку и сделал это за него. Пальцы его были твёрдыми и уверенными. — Значит, выбор, да? — Выбор, — подтвердил Аполлон, глядя ему в глаза. — Ладно, — Гермес тяжко вздохнул, но в его глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Но если это выбор, то я выбираю приходить сюда снова. Часто. И выбираю, чтобы ты иногда сам являлся ко мне. Мне надоело быть единственным, кто всё время бегает. Аполлон рассмеялся, и звук этот был настолько естественным и счастливым, что Гермес на мгновение застыл, заворожённый. — Договорились. Теперь беги. Твои дороги ждут. Они вышли из покоев вместе, но на пороге их пути разошлись. Аполлон — наверх, к своей колеснице. Гермес — вниз, к вратам Олимпа. Перед тем как раствориться в утреннем воздухе, Гермес обернулся. Аполлон стоял на вершине золотой лестницы, залитый солнцем, которое вот-вот должно было ринуться в небесный путь. Он был богом, символом порядка и света. Но Гермес знал теперь, что скрывается за этим сиянием. Трещины. Страсть. Тень. И его собственное отражение. Он ухмыльнулся и, подняв руку в прощальном жесте, шагнул в пустоту, позволив ветру подхватить себя. У него были дела. Но теперь у него была и точка отсчёта. Место, куда можно было вернуться. Не потому, что должен, а потому, что выбрал это. А Аполлон, правящий колесницей, чувствовал на своей коже не только тепло солнечных лучей, но и призрачное прикосновение пальцев, застёгивающих браслет. И мир, который он освещал, казался ему сегодня иным — более сложным, более опасным, но бесконечно более живым.