Несмыкаемые небеса

Олимп притворялся, что ничего не изменилось. Пиры следовали за пирами, музы пели, а боги предавались своим вечным заботам. Но для двоих из них весь этот шум превратился в фон, в театральные декорации, за которыми начиналась их настоящая жизнь. Они не могли встречаться часто. Каждая их встреча была кражей — вырванным у судьбы моментом, украденным у бдящих глаз. Но именно поэтому каждый миг вдвоём становился драгоценным, выверенным до секунды, насыщенным до предела. Сегодня они встретились у Аполлона. Гермес влетел в покои, как ураган, с лицом, разгорячённым от быстрого полёта, и с небольшим тёмным деревянным ларцем в руках. — На! — он почти швырнул ларец Аполлону, который сидел с лирой у окна. — Держи. Не благодари. Аполлон поймал ларец, ощутив прохладу полированного дерева. — Что это? — он приподнял крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали несколько спелых гранатов, их бордовые бока лопались от сладости, обнажая рубиновые зёрна. — Гранаты, — заявил Гермес, скидывая плащ и падая на подушки. — С самой окраины мира. Там, где сад Персефоны граничит с владениями смертных. Самые сладкие. Украл… э-э-э, позаимствовал парочку. Аполлон вынул один из плодов. Он был тяжёлым, полным сока. — Ты рисковал из-за фруктов? — в его голосе прозвучало лёгкое неодобрение, смешанное с нежностью. — Риск — моё второе имя! — Гермес засмеялся, разваливаясь поудобнее. — А кроме того, я подумал… тебе нужно напоминание. — О чём? — Аполлон провёл пальцем по твёрдой кожуре. — О том, что у всего есть своя цена. И своя награда, — Гермес приподнялся на локте, его взгляд стал серьёзным. — Персефона вкусила несколько зёрен и обрела власть над царством мёртвых. Может, и нам стоит попробовать? Просто чтобы знать, на что мы подписались. Аполлон смотрел на него, на этого вечного провокатора, который умел вложить глубокий смысл в самый невинный жест. Он взял нож для фруктов, разрезал гранат пополам. Рубиновые зёрна брызнули соком. — Ты прав, — тихо сказал он, отделяя несколько зёрен. — Мы уже вкусили. Отступать поздно. Он поднёс зёрна ко рту Гермеса. Тот не стал ждать, взял его пальцы губами, слизнув сладкий сок. Жест был откровенно чувственным, вызывающим. — Вкусно, — прошептал Гермес, не отпуская его пальцев. Его глаза смеялись. — Но я не чувствую власти над царством мёртвых. Только… над одним конкретным богом. Аполлон не ответил. Он наклонился и поцеловал его, и вкус граната на их губах был горьковато-сладким, как и их связь. Поцелуй был нежным, но полным скрытой силы, напоминанием о той ночи, что связала их ещё прочнее. — Власть — это обоюдоострое оружие, — сказал Аполлон, отрываясь. Его дыхание было сбивчивым. — Ты думаешь, что владеешь мной, но и я владею тобой. Мы в западне друг у друга, Гермес. — Какая чудесная западня! — Гермес потянул его за собой на подушки, его руки уже скользили под хитоном, находя знакомые изгибы тела. — Я бы никогда не захотел из неё выбраться. Они не торопились. Сейчас, в безопасности этих стен, время текло иначе. Каждое прикосновение было исследованием, каждое движение — подтверждением выбора, который они сделали. Они снимали с себя доспехи божественности, оставаясь просто двумя влюблёнными, пьяными от близости и запретности своего союза. Позже, когда сумерки начали сгущаться, они лежали в молчании, прислушиваясь к биению сердец. Гермес водил пальцами по золотым браслетам на запястье Аполлона. — Что будем делать, когда это раскроется? — тихо спросил он, глядя в потолок. Аполлон не ответил сразу. Он следил за движением пальцев Гермеса по своему запястью. — Мы сделаем то, что всегда делаем. Будем сражаться. Но уже не в одиночку. — Вместе, — кивнул Гермес. Он перевернулся на бок, чтобы смотреть на Аполлона. — Знаешь, я никогда ни о чём не жалел. Я слишком быстро бегу, чтобы оглядываться назад. Но сейчас… сейчас я боюсь. Не за себя. За тебя. Аполлон повернулся к нему. В полумраке его глаза светились, как два озера, в которых утонули звёзды. — Не бойся. Тот, кто осмелится поднять на тебя руку, будет иметь дело со мной. И не только со мной. Со всей силой солнца, которое я ношу в себе. Его слова были тихими, но в них слышалась сталь. Это была не бравада, а простая констатация факта. Гермес почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он всегда знал, что Аполлон силён. Но сейчас он понял, что его сила была не только в лучезарности, но и в готовности сжечь дотла любого, кто посягнёт на то, что ему дорого. — Ладно, — Гермес выдохнул, прижимаясь лбом к его плечу. — Тогда я буду просто бежать. Быстрее, чем молния. Быстрее, чем мысль. Чтобы всегда успевать назад. К тебе. Они лежали так, пока за окном не зажглись первые звёзды. Никто не приходил, никто не тревожил их. Даже сова Артемиды не появлялась на подоконнике. Возможно, сестра-близнец давала им эту передышку, этот короткий мир перед грядущими бурями. Когда Гермес наконец поднялся, чтобы уйти, Аполлон не стал его удерживать. Он проводил его до выхода, и их прощание было кратким — сжатие руки, взгляд, полный невысказанного. Никаких поцелуев, никаких лишних слов. Они учились осторожности. Оставшись один, Аполлон подошёл к столу, где лежал разграбленный гранат. Он поднял одно из упавших зёрен, раздавил его между пальцами. Рубиновый сок стёк по его коже, как капля крови. Он смотрел на этот след, и на душе у него было и горько, и сладко. Они вкусили запретный плод. И теперь им предстояло пожинать последствия. Какими бы они ни были. Но, глядя на зажжённые в ночи огни Олимпа, он не чувствовал страха. Только решимость. И странное, непоколебимое счастье, которое стоило любой цены.