Несмыкаемые небеса

Он не помнил, как вернулся на Олимп. Путь был стёрт из памяти, как будто его перенесли силой. Он сидел в своих покоях, в темноте, не зажигая огней. Пятно на алтаре стояло у него перед глазами, как клеймо, выжженное на сетчатке. Мёртв. Стёрт. Не существует. Слова Артемиды, его собственная уверенность — всё сложилось в единую, неопровержимую картину. Гермеса не было. И он, Аполлон, бог пророчеств, не увидел этого. Не почувствовал. Будто их связь, которую он так лелеял, оказалась миражом. Он схватил со стола ближайший предмет — хрустальный кубок — и швырнул его в стену. Стекло разбилось с сухим, яростным хрустом. Но этот звук не принёс облегчения. Тишина, последовавшая за ним, была ещё громче. Он был богом. Он мог уничтожить целые города, мог ослепить смертных, мог заставить реки течь вспять. Но он не мог вернуть того, кто был ему дороже всего. Бессилие обжигало его изнутри, как кислота. Внезапно воздух в комнате сгустился. Запах озона, пыли и чего-то древнего, неподвластного времени, ударил в ноздри. Тени на стенах зашевелились, слились воедино и образовали высокую, тёмную фигуру. Аполлон медленно поднял голову. Перед ним стояла Геката. Владычица перекрёстков, ночи и призраков. Её тёмные одежды сливались с мраком, а в руках она держала два факела, пламя которых не давало света, а, казалось, впитывало его. — Аполлон, — её голос был похож на скрежет камней под землёй. — Ты ищешь того, кого нет. Он не удивился её появлению. Отчаяние свело на нет все другие эмоции. — Ты пришла констатировать очевидное? — его собственный голос прозвучал глухо. — Или чтобы насладиться зрелищем? — Я пришла, потому что равновесие нарушено, — ответила Геката. Её глаза, как две чёрные луны, были непроницаемы. — Один из ключевых богов изъят из ткани мира. Это создаёт… дыру. Воронку. И в такие воронки стекаются отголоски. Она сделала шаг вперёд, и холодный мрак потянулся за ней. — Тот, кого ты ищешь, не мёртв. Сердце Аполлона, казалось, замерло в груди, а затем рванулось в бешеной скачке. — Что? — он поднялся, его тело внезапно снова наполнилось напряжённой силой. — Но алтарь… возлияние… — Смерть — не единственная причина, по которой алтарь молчит, — перебила его Геката. — Есть вещи пострашнее. Заточение. Забвение. Сокрытие в месте, где нити судьбы не сплетены, а разорваны. Она подняла один из своих факелов, и пламя в нём закружилось, образуя мутную дымку. — Я не могу видеть его. Но я могу слышать шёпот из той пустоты, что он оставил. Он зовёт. Не по имени. Он зовёт… свет. Аполлон застыл, вслушиваясь в её слова. Надежда, острая и мучительная, как нож, вонзилась в него.— Где он? — Место без дорог, — голос Гекаты стал ещё тише, почти шёпотом. — Место, куда не ступала нога вестника. Где мои перекрёстки теряют силу. Где даже твоё солнце — лишь бледное воспоминание. Она повернулась к нему, и в её взгляде читалось нечто похожее на предостережение. — Ты не найдёшь его своими пророчествами, Аполлон. Ибо его нет в твоём будущем. Его нет ни в чьём будущем. Он вырван из времени. — Тогда как?! — в голосе Аполлона снова зазвучало отчаяние, но теперь смешанное с яростью. — Как его найти? — Спроси у того, для кого времени не существует, — сказала Геката. — Спроси у того, кто хранит всё, что было утрачено. Спроси у Вечности. И прежде чем он успел что-то сказать, тени сомкнулись вокруг неё, и она исчезла. В воздухе остался лишь запах холодной земли и слабый, угасающий шёпот: «Спроси…» Аполлон стоял один в тёмной комнате, но теперь тьма вокруг него была иной. Она была не пустотой, а вызовом. Не мёртв. Эти слова горели в нём, как факел Гекаты. Спроси у Вечности. Было лишь одно существо, подходящее под это описание. Хранитель времён, страж забытых знаний, тот, кто наблюдал за сменой эпох, не принадлежа ни к одной из них. Титан Хронос. Отец самого Зевса. Не время, как понятие, а сам божественный прародитель, поглощённый когда-то собственным сыном и пребывающий вне мира. Обратиться к нему? Это было безумием. Хронос был не просто титаном. Он был самой историей, воплощённой в существе, чьи мысли были слишком глобальны для понимания богов. Подобный визит мог стоить Аполлону рассудка. Или жизни. Он подошёл к окну и распахнул ставни. Ночь была по-прежнему чёрной, но теперь в этой черноте он видел не пустоту, а лабиринт. Лабиринт, в самом сердце которого был заключён Гермес. Он повернулся и подошёл к своему ларцу. Открыв его, он достал не лиру, не оружие, а простую, потрёпанную тростниковую флейту. Ту самую, что когда-то подарил ему Гермес. Он сжал её в руке, ощущая шероховатость старого тростника. Цена не имела значения. Безумие не имело значения. Ничто не имело значения, кроме одного — он знал, что Гермес жив. И он звал свет. Аполлон вышел на балкон, глядя на спящий Олимп. Он был богом света. И он собирался спуститься в самую глубокую тьму, какая только существовала. Чтобы найти свой свет. Свой ветер. Он поднёс флейту к губам и извлёк одну-единственную, чистую ноту. Она не была зовом. Она была обещанием. Обещанием вернуться. А затем он шагнул вперёд — не вниз, к земле, а в сторону, в пустоту между мирами, туда, где начинались владения вне времени. Туда, где ждал его ответ.