Несмыкаемые небеса

Шаг в пустоту был не падением, а разрывом. Ощущение времени исчезло. Один миг растянулся в бесконечность, и в то же время вечность промелькнула, как одно-единственное мгновение. Аполлона не окружала тьма и не слепил свет. Он плыл в океане чистого потенциала, где цвета и звуки рождались и умирали, не успев обрести форму. Здесь не было воздуха, но он мог дышать. Не было земли, но он стоял. Это было Межмирье. Пустота между тканями реальностей, обитель того, что было до и будет после. И он был не один. Оно не имело формы, которую можно было описать. Это было одновременно и бесконечно малое, и бесконечно большое. Оно было тишиной между ударами сердца вселенной и грохотом рождающихся галактик. Аполлон чувствовал его внимание — тяжелое, безразличное, как взгляд горы на ползающих у её подножия муравьёв. Он знал, что это — Хронос. Не бог, не титан в человеческом понимании. Само Время, принявшее некое подобие сознания. «Зачем ты пришёл, дитя мимолётного мгновения?» Голос не звучал в ушах. Он возникал прямо в сознании, беззвучный и всесокрушающий, как движение тектонических плит. Аполлон собрал всю свою волю. Он был богом, но здесь чувствовал себя пылинкой.— Я ищу того, кто потерян. «Всё теряется в моих потоках. Всё становится прахом, памятью, легендой. Что есть одна потерянная жизнь в бесконечности их?» — Эта жизнь — моя! — мысль Аполлона вырвалась яростным импульсом, вспышкой в безразличной пустоте. — Его зовут Гермес. Произнеся это имя, он почувствовал, как что-то меняется. Безразличие Времени сменилось… любопытством. Тяжёлым, испытующим. «Вестник. Дух движения. Он выпал из потока. Интересный казус.» — Где он? — послал Аполлон, чувствуя, как его собственная сущность, его божественное «я», начинает дробиться под давлением этого присутствия. «Он там, где время не течёт, а застыло. В ловушке мгновения, которое не может закончиться. В месте, созданном не для жизни, а для хранения.» Хранилище. Мысль Аполлона метнулась к древним легендам. Существовали сказания о заточениях, устроенных самой природой мироздания, не богами. Карманы реальности, где законы бытия искажались. — Кто поместил его туда? Зачем? «Тот, кто боится скорости. Тот, кто видит в движении угрозу. Враг перемен.» Образ возник в сознании Аполлона не как картина, а как знание, вложенное в него. Не Арес. Не Гера. Нечто… древнее. Консервативное. Божество или титан, для которого стремительный, неугомонный дух Гермеса был олицетворением хаоса, который необходимо упорядочить, заковать в ледяную неподвижность. — Как мне найти это место? «Ты не найдёшь его, сын Зевса. Ибо к нему нет пути. Оно существует вне дорог.» Отчаяние снова сжало его. Но он не сдался. — Тогда как добраться? Молчание. Оно длилось вечность или мгновение — здесь не было разницы. «Есть цена, — прозвучало наконец в его разуме. — Знание всегда имеет цену. Чтобы вступить в место, где время спит, ты должен оставить часть своего собственного времени. Часть своих воспоминаний.» Аполлон замер. Воспоминания? Он был тем, кем был, благодаря своей истории. Благодаря воспоминаниям о матери, о сестре, о первых победах, о музыке… о Гермесе. Его улыбке, его глупостях, его прикосновениях. — Любые воспоминания? — мысленно спросил он, чувствуя ледяной ужас. «Твои самые яркие. Те, что определяют тебя. Те, что горят ярче всего. Я возьму их. И дам тебе нить. Нить из застывшего мгновения. Она приведёт тебя к нему.» Аполлон стоял в пустоте, и вся его долгая жизнь пронеслась перед ним. Века существования. Миллионы воспоминаний. Но лишь горсть из них была по-настоящему живой, согревающей его бессмертную душу. Отдать их? Стать пустыней, лишённой красок? Но что он будет без них? Всего лишь пустая оболочка бога. И тогда он подумал о Гермесе. Запертом в вечном «сейчас». Одиноком. Называющем свет, который не может до него добраться. Решение было безрадостным и ясным. — Бери, — мысленно прошептал он. Он не почувствовал боли. Лишь внезапную пустоту в тех уголках сознания, где раньше жили образы. Воспоминание о том, как он впервые взял в руки лук. Первый аккорд, извлечённый из лиры. Запах лавра после победы над Пифоном. И… самое свежее, самое яркое. Тот вечер, когда Гермес впервые вошёл в его покои не как брат, а как любовник. Яркая, жгучая вспышка счастья, смешанного со страхом, — и она погасла, оставив после себя лишь холодный, безэмоциональный факт: это было. Он всё ещё помнил Гермеса. Помнил его лицо, его имя. Но чувства, связанные с этими воспоминаниями, исчезли. Словно кто-то вырезал из книги самые яркие иллюстрации, оставив лишь сухой текст. Перед ним в пустоте вспыхнула тонкая серебристая нить. Она не двигалась, не пульсировала. Она просто была — абсолютно статичная, кристаллизованный момент. «Иди, — прозвучал беззвучный голос Хроноса, и в нём впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на уважение. — И помни: то, что ты найдёшь, может быть не тем, что ты ищешь. Застывшее время меняет всё.» Аполлон протянул руку и взял нить. Она была холодной, как лёд, и твёрдой, как алмаз. Он почувствовал, как она дёрнулась, не ведя его вперёд, а словно притягивая его к себе. Он сделал шаг навстречу нити. И снова мир изменился. Теперь он шёл по коридору из застывшего света. Вокруг него висели капли дождя, замороженные в полёте. Птицы застыли с расправленными крыльями. Листья не шелестели на ветру, а были вморожены в воздух. Здесь царила полная, абсолютная тишина. Тишина могилы. И впереди, в конце этого кошмарного коридора, он увидел силуэт. Неподвижный. Словно статуя. Сердце Аполлона, лишённое былых чувств, но движимое холодной решимостью, учащённо забилось. Он почти бежал по этому ледяному пути, не чувствуя под ногами земли. И вот он перед ним. Гермес. Он стоял, застывший в полушаге, его плащ взметнулся и застыл, как высеченный из камня. На его лице запечатлелось выражение внезапного удивления, почти испуга. В протянутой руке он сжимал какой-то маленький, тёмный предмет. Его глаза были широко открыты, но в них не было ни мысли, ни жизни. Он был прекрасной, ужасающей куклой, пойманной в ловушку одного-единственного, длящегося вечность, мгновения. Аполлон остановился, глядя на него. Он знал, что должен чувствовать боль, отчаяние, ярость. Но внутри была лишь пустота. Он нашёл его. Но Хронос был прав. То, что он нашёл, было лишь тенью того, кого он любил. Он медленно протянул руку, чтобы прикоснуться к его щеке. Что он мог сделать с вечностью?