Несмыкаемые небеса

Лёд тронул его изнутри. Аполлон стоял, не в силах оторвать взгляд от застывшего лика брата, и чувствовал, как холод просачивается в его кости, в его плоть, в саму суть его бессмертного естества. Это был не холод температуры, а холод абсолютной бессмысленности. Он прошёл через Межмирье, отдал свои самые яркие воспоминания, нашёл его — и всё, чего он добился, это право умереть рядом с ним в этой ледяной гробнице. Его пальцы, всё ещё протянутые к щеке Гермеса, начали неметь. Он чувствовал, как его мускулы цепенеют, как кровь в жилах замедляет свой бег, словно тяжёлый, холодный металл. Он смотрел на неподвижную ухмылку Гермеса, на его застывшие в вечном изумлении глаза, и не находил в себе сил даже для отчаяния. Только пустота. Тихая, всепоглощающая, равнодушная пустота. «Всё тщетно», — прошептало что-то в его остывающем сознании. «Ты — свет, который не может растопить этот лёд. Ты — звук, который не может нарушить эту тишину. Ты — бог, который не может спасти того, кого любит». Его веки стали тяжёлыми. Искушение закрыть их, погрузиться в тот же сон, что сковал Гермеса, было почти невыносимым. Проще стать частью этого пейзажа. Статуей, хранящей вечную память о потере. Он почувствовал, как его собственная сущность, его божественная искра, начинает гаснуть, уступая место мраморному спокойствию небытия. И в этой наступающей тьме, в самой глубине его остывающего разума, где даже воспоминания, отданные Хроносу, оставили после себя лишь выжженную землю, что-то шевельнулось. Не яркая вспышка утраченного счастья. Не страсть. Не боль. Это был голос. Тонкий, как паутина, звонкий и немного картавый. Голос, который он не отдал, потому что он никогда не горел ярким пламенем. Он тлел где-то в самых потаённых уголках, как старая, забытая реликвия. «Аполлон?» Голос ребёнка. Маленького, несмышлёного существа с вздёрнутым носиком и большими, доверчивыми глазами. «Аполлон, а солнышко не упадёт?» Картина возникла нечётко, словно сквозь туман. Тенистый уголок в садах Олимпа. Он, молодой бог, уже несущий бремя своего предназначения, сидит на мраморной скамье. К нему подбегает карапуз с каштановыми кудрями, едва достающий ему до колена. Это Гермес. Едва научившийся ходить, но уже полный нелепых вопросов. «Почему оно должно падать?» — слышит Аполлон свой собственный, гораздо более молодой голос. В нём — лёгкая усталость, но нет ещё той отстранённой холодности, что появится позже. «А потому что оно тяжёлое!» — серьёзно заявляет малыш, усаживаясь рядом и болтая ногами. «Если устанет и упадёт — будет больно. Миру». Аполлон смотрит на него, и на мгновение его вечная серьёзность даёт трещину.«Не упадёт, — говорит он, и его голос смягчается. — Я его держу». Маленький Гермес задумывается, его брови ползут вверх.«А ты не устанешь?» «Нет, — юный Аполлон смотрит на горизонт, где заходит его солнце. — Не устану. Потому что должен». «А… а я тебе помогу!» — вдруг оживляется ребёнок. «Я быстрый! Я подбегу и подставлю плечико! Чтобы тебе не было тяжко!» И он вскакивает, изображая, как будет держать небо, такое маленькое, такое хрупкое, но с таким горящим, искренним желанием помочь. Эта сцена, такая простая и такая далёкая, не была вырвана Хроносом. Она была слишком незначительной, слишком тусклой по сравнению с яркими вспышками страсти и боли. Она была просто пылинкой в его памяти. Но сейчас, в ледяной пустоте, она прозвучала, как удар гонга. «…подставлю плечико…» Голосок, полный детской веры и решимости, прорезал оцепенение, как луч света — лёд. Аполлон аж вздрогнул. Оцепенение отступило на сантиметр, но это был жизненно важный сантиметр. Он снова почувствовал холод в своих пальцах, но теперь это был просто холод, а не предвестие небытия. Он смотрел на статую перед собой. На взрослого, сильного бога, закованного в вечное мгновение. Но в его ушах всё ещё звенел голосок того малыша, который обещал помочь ему держать солнце. Этот ребёнок не исчез. Он был здесь, внутри этой ледяной оболочки. Заточённый, но не уничтоженный. И если тот маленький Гермес верил, что может помочь нести солнце, то разве он, Аполлон, не может попытаться растопить этот лёд? Он сделал шаг вперёд. Его тело скрипело, мышцы ныли, но он двигался. Он поднял руку — ту самую, что почти окаменела, — и на этот раз прикоснулся к щеке Гермеса. Кожи он не чувствовал, лишь гладкий, холодный камень. Но он сосредоточился. Не на своей утраченной любви, не на отчаянии. На том детском голосе. На обещании помочь. — Ты… обещал, — прошептал он, и его собственный голос прозвучал хрипло, словно ржавый механизм. — Ты сказал… что подставишь плечико. Он закрыл глаза, отринув леденящий ужас реальности, и погрузился в ту единственную, хрупкую нить, что связывала его с теплом. Он представлял себе не страсть взрослого мужчины, а доверчивую улыбку ребёнка. Не поцелуи, а маленькую руку, вложенную в его ладонь. И тогда он почувствовал это. Едва уловимое. Не движение, не звук. Напряжение. Крошечную трещину в абсолютной статике мира. Словно где-то в глубине этой ледяной глыбы дрогнуло одно-единственное атом. Это было ничто. Бесконечно малое. Но в царстве вечного «сейчас» даже ничто было чудом. Аполлон открыл глаза. Взгляд его был уже не пустым. В нём горела новая решимость, холодная, как сталь, и острая, как обсидиан. Он не знал, как спасти Гермеса. Он не знал, сможет ли он вообще это сделать. Но он знал, что не станет ещё одной статуей в этом саду забвения. Он отступил на шаг, не отпуская взгляда с застывшего лица брата. — Я нашёл тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — И я не уйду. Я буду держать свет, пока ты не проснёшься. Даже если на это уйдёт вечность. И в ледяной тишине застывшего мира его слова повисли не звуком, а вызовом. Первым лучом в царстве тьмы.