Несмыкаемые небеса

На Олимпе царил переполох, но иного свойства. Солнце светило, но свет его был странным — механическим, бездушным. Оно двигалось по небу с точностью часового механизма, но не согревало души. Музы умолкли. Поэты тщетно взывали к музам, но вдохновение покинуло мир. Геба, разнося нектар, споткнулась и разлила его, чего с ней никогда не случалось. Даже Гефест бросил молот, прислушиваясь к непривычной тишине в своей кузнице. Арес, хмурясь, смотрел в небо. Он не чувствовал торжества. Он чувствовал смутную тревогу. Исчезновение Гермеса было одной стороной медали. Но исчезновение Аполлона... это было уже слишком. Даже для него. Два бога, пусть и ненавистных ему, испарились за несколько дней. Это пахло не интригой, а катастрофой. Артемида стояла на самой высокой точке Олимпа, вцепившись пальцами в каменные зубцы парапета. Её охотницы докладывали: Аполлон не в Дельфах, не в своих владениях, не на земле. Он исчез так же бесследно, как и Гермес. Она знала, куда он отправился. И она знала, что не может последовать за ним. Межмирье было не для неё. Она могла лишь ждать. И наблюдать, как мир медленно погружается в апатию без своего света. В застывшем мире Аполлон сидел на корточках перед статуей Гермеса. Его собственное тело ломило от пронизывающего холода, но он игнорировал это. Он смотрел в неподвижные глаза и говорил. Говорил без умолку, тихим, монотонным голосом, словно заклинание. — ...и тогда Гефест выбежал из кузни с таким лицом, будто его молот ожил и укусил его за нос, — бормотал Аполлон, глядя на каменные зрачки. — А ты стоял и смеялся, у тебя даже крылышки за спиной тряслись... В его памяти не было этого смеха. Не было тепла от того момента. Была лишь рама от картины, из которой вырезали главное. Но он помнил факт. И он вкладывал в слова остатки чего-то, что когда-то было нежностью. «Аполлон, а почему трава зелёная?» В его голове прозвучал тот самый детский голосок. Ясный, как колокольчик. Аполлон не вздрогнул. Он уже привык к этим внезапным воспоминаниям. Они всплывали из уцелевших уголков его памяти, не связанные с отданными Хроносу яркими вспышками. — Потому что... потому что так захотела Гера, — медленно ответил он вслух, глядя на статую. Это была глупая, выдуманная на ходу отмазка, которую он когда-то дал надоедливому ребёнку. «Неправда!» — звонко возразил голосок в его голове. «Гера любит розы! А розы — красные! Значит, траву сделал зелёной кто-то другой! Может, Деметра?» Аполлон чувствовал, как уголки его губ непроизвольно дрогнули. Это было почти что улыбкой. Почти. — Может, и Деметра, — согласился он. Его взгляд упал на предмет, который застывший Гермес сжимал в руке. Это была маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка коня. Игрушка. — Что это у тебя? Он, конечно, не ожидал ответа. Он просто заполнял тишину. Но в его сознании снова откликнулся тот мальчишка: «Это Пегас! Я его сам вырезал! Только... он не летает. У него крыльев нет. Но он очень быстрый! Я его потом раскрашу!» — Он... хороший, — тихо сказал Аполлон. Его рука снова потянулась к каменной щеке. Холод обжигал пальцы. — Ты всегда любил что-то мастерить. Потом... потом перестал. «А почему?» — послышалось в голове. — Потому что вырос, — ответил Аполлон, и в его голосе прозвучала непривычная для него самого горечь. — Потому что стал богом воров, а не ремесленников. Потому что находить готовое стало проще, чем создавать своё. Он замолчал, осознав, что говорит не с призраком, а сам с собой. Но этот диалог с эхом собственной памяти был единственным, что не давало ему окончательно окаменеть. «А я хочу создавать!» — заявил детский голос. «Я хочу сделать тебе подарок! Настоящий! Не украденный!» — Ты делал, — Аполлон посмотрел на свою руку, словно пытаясь разглядеть на пальцах следы той самой, давно сломанной флейты. — Ты делал... Он внезапно почувствовал страшную усталость. Не физическую, а душевную. Говорить с камнем. Слышать в ответ лишь призраки прошлого. На что он надеялся? Что детские воспоминания растопят вечный лёд? «Аполлон, тебе грустно?» Голосок прозвучал совсем близко, почти у него за спиной. Аполлон обернулся, но, конечно, никого не увидел. Лишь застывшие капли дождя и неподвижные листья. — Да, — честно признался он пустоте. — Мне грустно. И страшно. «Не бойся!» — голос был полон детской уверенности. «Я с тобой! Я обещал помочь! Мы вдвоём — мы сильные!» «Сильные», — с горькой иронией повторил про себя Аполлон. Он, всесильный бог, сидел на корточках в ловушке вне времени и утешался разговором с призраком. А тот, другой, взрослый и сильный, стоял перед ним беспомощной куклой. Но что-то в этом детском наиве, в этой безусловной вере, не давало ему сломаться. Эта вера была таким же упрямым фактом, как и застывший мир вокруг. Он поднялся. Ноги затекли, тело протестовало. — Ладно, — сказал он, глядя на статую. — Хватит разговоров. Пора что-то делать. Он не знал, что. Но бездействие было смертью. Он начал с простого. Обошёл статую, изучая её со всех сторон. Ни намёка на трещину, на слабину. Он попытался сдвинуть её с места — не сдвинул и на миллиметр. Она была не просто тяжёлой; она была частью этого места, вмёрзшей в саму реальность. «Что ты делаешь?» — поинтересовался детский голос. — Ищу дверь, — сквозь зубы процедил Аполлон, пытаясь разглядеть что-то в глазах статуи. — В каждой тюрьме есть дверь. Надо просто её найти. «А может, её нет?» — Не может, — упрямо сказал Аполлон. — Иначе зачем было кому-то создавать это место? Чтобы любоваться? Нет. Это хранилище. А в хранилище есть и вход, и выход. Он замолчал, и в тишине его собственные слова отозвались эхом. «Вход и выход». Как он сюда попал? По нити от Хроноса. Но нить исчезла. Обратного пути не было. Значит, выход здесь. Где-то здесь. Он снова посмотрел на деревянную игрушку в руке статуи. На нелетающего Пегаса. Может, в ней ключ? Или в этих детских воспоминаниях, что лезут ему в голову? А на Олимпе тем временем солнце, впервые за много дней, дрогнуло. Всего на мгновение. Словно кто-то на мгновение отвлёкся, уронив поводья. И этого мгновения хватило, чтобы по всему миру прокатилась волна первобытного страха.