Несмыкаемые небеса

Они влетели в ворота Олимпа, даже не потрудившись постучаться. Стража — два полусонных каких-то божка четвёртого эшелона — шарахнулись в стороны, признав богов, но явно не веря своим глазам. Ещё бы: пропажа, о которой уже начали слагать траурные песни, собственной персоной, да ещё и оба сразу. Гермес нёсся по коридорам, как ураган, сшибая вазы и распугивая нимф. Его смех эхом разносился по мраморным сводам. Он был счастлив. Нет, он был в экстазе. После тысячелетий абсолютной неподвижности любое движение казалось оргазмом. — Аполлон, ты видишь? — кричал он на бегу. — Это мрамор! Он тёплый! А это — дверь! Её можно открыть! А это — статуя! Она не застыла, она просто не двигается, потому что она статуя! Кайф! Аполлон шёл за ним более сдержанно, но внутри у него тоже всё бурлило. Он смотрел на знакомые стены и не чувствовал ничего особенного. Просто факт: я здесь был. Просто факт: это мой дом. Но когда он видел спину Гермеса, мелькающую впереди, что-то в груди теплело. Новое тепло. Не из прошлого. Они влетели в пиршественный зал, где как раз заседала какая-то мелкая божественная комиссия по разграничению пастбищ в Фессалии. Арес, председательствующий (кого ещё могли поставить на разграничение пастбищ, кроме бога войны? логика Олимпа была неисповедима), поперхнулся вином и закашлялся. — Вы... — он вытер губы, багровея. — Вы живы?! — А ты, я смотрю, разочарован! — Гермес подлетел к столу, схватил чей-то кубок и осушил его залпом. — О, боги, это нектар! Настоящий, жидкий, не застывший! Я скучал по тебе, нектар! Арес поднялся. Его рука машинально потянулась к мечу, но он перехватил её. Даже он понимал, что сейчас не время. — Где вы были? — рявкнул он. — Пол-Олимпа на ушах стоит! Музы молчат, солнце светит как попало, поэты жалуются на кризис жанра! — Был в командировке, — отмахнулся Гермес. — Задержался. Пробки в межмирье. Ты же знаешь эти вечные проблемы с транспортом. Аполлон подошёл ближе. Его взгляд остановился на Аресе. Холодный, спокойный, изучающий. — Твои интриги подождут, — сказал он ровно. — Сейчас не до тебя. Арес поперхнулся возмущением, но Аполлон уже развернулся и пошёл к выходу, бросив Гермесу короткое: «Идём». Гермес допил нектар, поставил кубок на голову ближайшему божку пастушества и выбежал следом. — Эй, светоч, ты чего такой суровый? — догнал он его в коридоре. — Только вернулись, а ты уже строишь из себя начальника. — Я не строю, — Аполлон шёл быстро, почти бежал. — Мне нужно... мне нужно понять. Где мои покои. Где моя лира. Что я чувствую, когда вижу знакомые места. — И как? Чувствуешь? Аполлон остановился. Посмотрел на стену, облицованную золотом. Провёл по ней рукой. — Холодно, — сказал он. — Всё кажется холодным. Кроме тебя. Гермес замер. Такой прямоты он от Аполлона не ожидал никогда, даже в лучшие времена (которые он, впрочем, тоже почти не помнил). — Ты... это что, комплимент? — Это констатация факта, — Аполлон убрал руку. — Пойдём. Мне нужно к себе. Они вошли в его покои. Всё было на своих местах: лира на подставке, свитки на столе, ложе, застеленное идеально гладким покрывалом. Ни пылинки. Геба, наверное, старалась. Аполлон обвёл комнату взглядом. Остановился на столике у окна. Там лежала старая, потрёпанная тростниковая флейта. Он подошёл, взял её в руки. Лёгкая, шершавая, с трещиной. — Это ты мне дал, — сказал он, не оборачиваясь. — Я помню этот факт. — Ага, — Гермес подошёл ближе. — Я её вырезал. Криво, косо, но от души. Ты тогда сделал вид, что не оценил, но я видел — ты спрятал её. Не выбросил. Аполлон молчал, вертя флейту в пальцах. — Ничего не чувствую, — наконец сказал он. — Просто деревяшка. Но рука... рука не хочет её отпускать. — Это уже что-то, — тихо ответил Гермес. Повисла пауза. Странная, неловкая, новая для них обоих. Раньше они могли молчать, и это молчание было наполнено пониманием. Теперь оно было пустым. Его нужно было заполнять. — Расскажи мне, — попросил Аполлон, садясь на край ложа. — Расскажи про нас. Что я помнить должен, но не помню. Гермес задумался. Он прошёлся по комнате, потрогал струны лиры — они отозвались печальным звоном. — Это сложно, — признался он. — Я сам мало что помню. В этом застывшем дерьме время течёт странно. Я помню... ощущения. Что мне было с тобой хорошо. Что я злился на тебя. Что я бесился, а ты меня успокаивал. Что я тебя дразнил, а ты делал вид, что не замечаешь, но я видел — замечаешь. Он сел рядом. Плечом к плечу. — Помню, как мы первый раз... ну, ты понимаешь. — Он хмыкнул. — Это было... страшно. Для тебя. Для меня. Мы оба дрожали, как листья. А потом перестали. Потому что поняли — это наше. Ничье больше. Только наше. Аполлон слушал, закрыв глаза. Он пытался представить. Пытался заставить себя почувствовать. — Не получается, — выдохнул он. — Как будто читаю книгу про кого-то другого. Про себя, но другого. — Значит, будем писать новую, — пожал плечами Гермес. — У меня, знаешь, тоже провалы. Я не помню, как мы поссорились в прошлый раз. Не помню, из-за чего ты на меня обижался. Помню только, что обижался. И что я всегда находил способ вернуть тебя обратно. Подлизывался. Дарил подарки. Украденные в основном. Он засмеялся, но смех вышел грустным. — Знаешь, что самое поганое? Я не помню твоего лица, когда ты смотрел на меня с любовью. Я знаю, что ты так смотрел. Помню ощущение — тепло, мурашки, всё такое. А картинки нет. Пусто. Он замолчал. Аполлон открыл глаза и посмотрел на него. На его профиль, освещённый закатным солнцем. На веснушки, которые почему-то казались ему самыми важными точками во вселенной. На вздёрнутый нос, на кривую линию губ, на ухо-крылышко, которое нервно подрагивало. — Ты красивый, — сказал он. Просто так. Без подтекста. Гермес повернулся к нему, удивлённо вскинув брови. — Это тоже факт? — Нет, — Аполлон помедлил. — Это... ощущение. Новое. Только что появилось. Гермес смотрел на него долго. А потом вдруг улыбнулся. Не своей кривой, насмешливой улыбкой, а настоящей. Тёплой. — Знаешь, — сказал он, — может, это и к лучшему. Что мы не помним. Мы не тащим за собой старые обиды. Не застреваем в прошлом. Мы начинаем с чистого листа. Но при этом мы знаем, что уже были там. Что это работает. — Это страшно, — признался Аполлон. — Ага. — Гермес кивнул. — Но мы же боги. Мы любим риск. Он протянул руку и положил ладонь на колено Аполлона. Просто так. Для контакта. — Можно я побуду здесь сегодня? — спросил он. — Не знаю... просто посидеть. Поговорить. Мне надоело быть одному. — Ты никогда не был один, — сказал Аполлон. — Я был с тобой. Всё это время. Даже если ты не слышал. Гермес посмотрел на него. В глазах блеснуло что-то влажное. — Спасибо, — прошептал он. — Что не бросил. Что пошёл за мной. Что отдал... всё это. — Это был мой выбор, — просто ответил Аполлон. — И я бы сделал его снова. Они сидели так, пока за окном не стемнело. Говорили о всякой ерунде: о том, какие нимфы носят самые красивые венки, кто из богов кого переживёт, есть ли у циклопов чувство юмора. Ни о чём важном. Но каждое слово было шагом. Каждое прикосновение — мостиком через пропасть забвения. И когда ночь окончательно вступила в свои права, и Гермес уснул, уткнувшись носом в плечо Аполлона, тот долго смотрел на него и чувствовал, как внутри, в той самой пустоте, что оставил Хронос, прорастает что-то новое. Может, это была любовь. Может, просто привязанность. Может, усталость, принявшая форму нежности. Но это было. И этого было достаточно. За окном зажглись звёзды. Олимп затих, переваривая события дня. А двое богов, потерявших память, но нашедших друг друга, лежали в обнимку на узком ложе, и мир вокруг них потихоньку возвращался в нормальное русло. Впервые за долгое время — правильное русло.