Полюби меня

Глава 5

Ее следующее пробуждение было медленным и тяжелым, как всплытие со дна темного омута. Сознание возвращалось обрывками: тепло простыней, запах его кожи и дорогого парфюма, затекшая рука. Она потянулась рукой к его стороне кровати, ища привычное уже тепло и тяжесть, но наткнулась на холодную, смятую простыню. Она открыла глаза. Комната была залита холодным утренним светом. Он ушел. Одиночество было недолгим. Дверь открылась без стука, и в проеме возникла знакомая фигура заместителя. Его глаза быстрым, оценивающим взглядом скользнули по ней, лежащей в постели, по смятым простыням, по ее полуобнаженному телу, и по пустому пространству рядом. Уловив отсутствие хозяина, его выражение из почтительного мгновенно сменилось на хищное и наглое. Он вошел, притворил дверь, и щелчок замка прозвучал для нее как приговор. Она инстинктивно прижала к себе простыню, отползая к изголовью, ее глаза расширились от ужаса. Он был быстр и силен. Ее крики были заглушены грубой тканью его перчатки, которую он затолкал ей в рот, связывая ей руки ее же собственным халатом, валявшимся на полу. Ее сопротивление было яростным, но бесполезным. Она царапалась, пыталась ударить, сжимала ноги из последних сил, но он был сильнее, тяжелее, и его жестокость не знала границ. Это было быстро, грязно и мучительно больно. Не было ни ласк, ни поцелуев, ни странной, извращенной заботы, которую проявлял Инхо. Было только насилие, унижение и всепоглощающее чувство беспомощности. Когда он закончил, он просто отстранился, небрежно поправляя одежду. — 너의 주인은 너무 온화하구나 (Твой хозяин слишком нежен), — прошипел он, его голос был полон презрения и злорадства. — 너는 창녀로 취급받을 자격이 있어. 넌 더러운 창녀니까 (Ты лишь достойна быть взятой как шлюха. Ведь ты и есть грязная шлюха). Он вышел, оставив ее лежать на смятых простынях, залитых слезами, болью и стыдом. Когда дверь закрылась, ее тело сотрясло от беззвучных, разрывающих изнутри рыданий. Она скатилась на пол и, подкашивающимися ногами, побрела в ванную. Она забилась в дальний угол душевой кабины, подставив спину ледяным кафельным стенам, и обхватила колени руками. Холодная вода била по ее коже, но не могла смыть ощущение грязи, боли и его грубых прикосновений. Ее рыдания эхом разносились по кафельной коробке. Именно там ее и нашел вернувшийся Инхо. Он замер на пороге ванной, его взгляд скользнул по ее сжавшейся в комок фигуре, по ее трясущимся плечам, по лицу, искаженному гримасой абсолютного отчаяния. — 무슨 일이 일어났나요 (Что случилось)? — его голос прозвучал резко, но без понимания. — 당신은 왜 여기에 있나요 (Почему ты здесь)? Он сделал шаг к ней, протянув руку, чтобы коснуться ее плеча. Она отшатнулась от его прикосновения с таким животным, первобытным ужасом, что он замер на месте. — Не трогайте! Нет! Я не хочу, пожалуйста! — она закричала на родном языке, зажимая голову руками, словно ожидая нового удара. Его лицо окаменело. Холодная ярость начала пульсировать у него в висках. Он медленно опустился на корточки перед ней, стараясь не напугать ее еще больше. — 여기 가본 사람 있나요 (Здесь кто-то был)? — спросил он тихо, но так, что каждый звук был отточен как лезвие. Она не ответила, лишь судорожно всхлипнула, уткнувшись лицом в колени. Но ее кивок был едва заметным, почти непроизвольным движением. Инхо замер. Его взгляд упал на дверь, на замок. Потом вернулся к ней. — 그놈의 정장 (Его костюм)… — он произнес слова медленно, выверяя каждую букву, — 나와 비슷해 (похож на мой)? Она не ответила. Вместо этого она сжалась еще сильнее, вжавшись в угол, словно пытаясь провалиться сквозь стены. Ее безмолвная реакция, ее животный ужас были ответом красноречивее любых слов. Он поднялся. Его движение было плавным и смертельно опасным, как у тигра перед прыжком. Он не сказал больше ни слова. Он просто развернулся и вышел из ванной. Дверь в спальню распахнулась и захлопнулась с такой силой, что задрожали стены. Он нашел заместителя в коридоре, неподалеку от своей двери. Тот что-то проверял на планшете, на его лице еще играла самодовольная ухмылка. Он даже не успел поднять глаз, как первый удар обрушился на него. Это была не драка. Это была казнь. Холодная, безжалостная, молчаливая ярость Инхо обрушилась на его подчиненного. Он бил его кулаками в перчатках, не обращая внимания на крики, на попытки защититься, на хруст костей. Он избивал его до тех пор, пока тот не обмяк на полу, и его прерывистое, хриплое дыхание не прекратилось окончательно. Инхо стоял над ним секунду, его грудь тяжело вздымалась. Затем он развернулся и так же молча пошел обратно в свою спальню. На его черных кожаных перчатках алели свежие, влажные пятна крови. Он вернулся в ванную. Она все еще сидела в углу, не поднимая головы. Он подошел, не обращая внимания на капли воды, падающие с его перчаток на кафель, и наклонился. Осторожно, но твердо, он поднял ее с пола. Она была легкой и безвольной, как тряпичная кукла. Он отнес ее в спальню и уложил в постель, накрыл одеялом. Она лежала, не двигаясь, и ее взгляд упал на его руки. На те самые перчатки, которые только что ласкали ее, а теперь были испачканы кровью и чужой жизнью. В ее глазах читался ужас, но уже иного рода. Не перед ним, а перед тем, на что он был способен. — 그는 다시 오지 않을 것이다 (Он больше не придет), — его голос был низким и безжизненным, как будто вся ярость выгорела в нем дотла. — 아무도 당신을 건드리지 못할 거예요. 절대요 (Никто не тронет тебя. Никогда). Он повернулся, чтобы уйти, чтобы оставить ее одну со своим шоком и болью. Но она внезапно вскочила на кровати. Ее пальцы, холодные и дрожащие, вцепились в его окровавленную перчатку с такой силой, что костяшки побелели. — 아니! — ее голос сорвался на крик, полный отчаяния и мольбы. — 가지 마! 가지 마 (Не оставляй! Не уходи)! Она тянула его руку к себе, прижимала ее к своей груди, не обращая внимания на кровь, проступающую на тонкой ткани ее рубашки. —당신은 가까이에 있습니다… 저는 안전합니다 (Ты рядом… я в безопасности)… — она рыдала, захлебываясь слезами и словами. — 오직 이 길로만… 오직 이 길로만 (Только так… только так)… Она смотрела на него умоляющими глазами, жестами показывая свою мольбу. Сложила ладони, как в молитве, тыкала пальцем в постель рядом с собой, тянула его к себе. Она боялась его. Но она боялась остаться без него еще больше. Он был ее монстром, но он был и ее защитником. И в этом чудовищном мире это было единственной гарантией выживания. Ее слезы текли по его окровавленным перчаткам, смешиваясь с чужой кровью и смывая ее. Она цеплялась за него как за единственную скалу в бушующем океане ужаса.

Глава 6

      Рассвет окрашивал спальню в пепельно-синие тона. Первым, как всегда, проснулся Инхо. Его сознание включилось мгновенно, сканируя комнату на предмет угроз, но нашел лишь тишину и спящую рядом девушку. Она лежала на боку, спиной к нему, ее светлые волосы растрепались по подушке. Он лежал неподвижно, просто глядя на нее, на то, как ее спина ритмично поднимается и опускается в дыхании. Потом, почти против своей воли, его рука в чистой, сменившей окровавленные, черной перчатке потянулась к ней. Он не стал будить ее ласками, не требовал ничего. Он просто начал медленно, почти невесомо гладить ее волосы, заплетая пряди между пальцев, ощущая их шелковистость. Это был жест, лишенный страсти, полный чего-то неизмеримо более сложного. Странной нежности, собственничества, чувства вины и желания защитить. Под его прикосновениями она зашевелилась и медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, это его темный, внимательный взгляд. И первое, что она почувствовала, его руку в своих волосах. Она вздрогнула, не отстраняясь, но ее тело напряглось, глаза расширились от мгновенно нахлынувшего воспоминания о боли. Медленно, с трудом подбирая слова и жесты, она указала на него. — 너… — потом ткнула пальцем в себя, в свое тело под одеялом, и ее лицо исказилось от страха и стыда, — 또 나를 원하니 (снова меня… хочешь)? Он посмотрел на ее испуганное лицо, на ее сжавшиеся плечи, и его сердце сжалось от чего-то острого и холодного. Он твердо, без колебаний, покачал головой. — 아니. Его ответ, кажется, озадачил и даже напугал ее еще больше. Она смотрела на него с растерянностью, как будто он отнял у нее последнюю понятную ей в этом мире вещь — его желание. Ее губы задрожали, и она снова начала жестикулировать, ее руки летали в воздухе, пытаясь вылепить из ничего сложную, мучительную мысль. Она указала на дверь, изобразила грубое движение, потом снова на себя, потом сжала кулаки, изображая борьбу, и беспомощно развела руками, показывая свою слабость. Потом тронула свое тело и с отвращением отвела руку. — 왜냐면… 그 사람 (Потому что… он)? — ее голос сорвался на шепот. — 내가… 포기했으니까? 하고 싶지 않았어… 노력은 했지만 (Потому что я… отдалась? Я не хотела… Я пыталась, но я)… — она сжала свои худые плечи, — 약한 (слабая). Внутри у нее все сжалось от старой боли, и она с горькой печалью спрятала лицо в одеяло, как будто пытаясь исчезнуть. — 당신은… 제가 더럽다고 생각하죠 (Ты… считаешь меня грязной), — это было не вопрос, а констатация самого страшного для нее сейчас факта. Он резко, почти грубо, взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя. Его глаза горели. — 아니, — его голос был твердым и ясным. Он покачал головой, чтобы не осталось сомнений. — 네 잘못이 아니야. 일부러 그런 건 아니었어. 알아 (Ты не виновата. Ты не хотела. Я знаю). Затем он отпустил ее подбородок и указал на себя, потом на нее, проводя рукой по воздуху, чтобы разделить их, обозначить пропасть. — 나는 그 사람이 아니야 (Я не он). — Он произнес это с такой силой, что она вздрогнула. — 난 잔인해. 그래 (Я жесток. Да). — Он признал это, не моргнув глазом. — 하지만 저는 강간범이 아니에요. 저는 (Но я не насильник. Я не хочу)… — он сделал жест, будто входит в нее, и поморщился, ясно показывая свое отвращение к тому, что с ней сделали, — 너를 다치게 할 거야. 이 후에. 지금 (делать тебе больно. После этого. Сейчас). Он видел, как в ее глазах мелькает понимание, смешанное с недоверием. Она смотрела на него, этого человека, который был для нее и тюремщиком, и учителем, и единственным защитником в этом аду. Она медленно покачала головой, и в ее глазах появилась решимость. — 아니… — прошептала она. — 기억해요. 약속하셨잖아요 (Я помню. Ты обещал)… — она приложила руку к своему сердцу, потом к его, — 내가…그러면 넌 안 할 거야 (ты не сделаешь, если я)… — она искала слово, но не нашла, поэтому просто посмотрела на него с такой беззащитной надеждой, что у него перехватило дыхание, — 나는 사랑할 것이다 (буду любить). Она напомнила ему его же собственную, чудовищную сделку. Его стратегию выживания для нее. И теперь она использовала ее как щит. Как доказательство того, что между ними возможно что-то иное, кроме боли и использования. Он замер, смотря на нее. На эту хрупкую, сломанную, но не сломленную до конца девушку, которая нашла в себе силы напомнить ему о его же странных правилах. Он видел в ее глазах не страх перед болью, а страх быть отвергнутой. Считанной испорченной. Он медленно, давая ей время отпрянуть, снова протянул руку и коснулся ее щеки. На этот раз его прикосновение было нежным. — 당신은 더럽지 않아요 (Ты не грязная), — повторил он тихо. — 넌 내 거야. 네가 원할 때까지 건드리지 않을 거야. 약속할게 (Ты моя. И я не трону тебя, пока ты не захочешь сама. Обещаю).

***

Вечерние тени уже плотно легли на спальню, когда дверь бесшумно открылась, впуская Фронтмена. Его черный костюм был безупречен, маска скрывала усталость, но плечи были чуть более ссутулены, чем обычно. День, проведенный в администрировании Игр, висел на нем тяжелым, невидимым плащом. Он сбросил маску на прилавок, провел рукой по лицу и бросил привычный взгляд на кровать. Она была пуста. Простыни смяты, но на них никого не было. На мгновение его тело напряглось, по лицу промчалась тень чего-то холодного и опасного. Он замер, прислушиваясь. Тишина. И тогда краем уха уловил едва слышный шорох, доносящийся из-под кровати. Инхо медленно повернулся к источнику звука. Его взгляд упал на щель между полом и основанием кровати. В самом дальнем, темном углу, он различил сжавшуюся в комок тень. Он не стал звать. Он медленно, почти бесшумно подошел и опустился на одно колено, наклонившись, чтобы заглянуть под кровать. В густом мраке он увидел ее. Она лежала на боку, прижав колени к груди и обхватив себя руками, точно пытаясь, стать как можно меньше, невидимой. Ее глаза, широко раскрытые и полные ужаса, сверкали в темноте. — 나가세요 (Вылезай), — его голос прозвучал низко и негромко, но в нем не было места неповиновению. Приказ. — 즉시. 여기에서 (Немедленно. Отсюда). Последовала пауза, затем послышалось робкое шевеление. Медленно, неохотно, она выползла из-под кровати, отряхиваясь от пыли. Она не смотрела на него, ее взгляд блуждал по полу. Он выпрямился, глядя на нее сверху вниз, скрестив руки на груди. — 왜 거기에 있었나요 (Почему ты была там)? — спросил он, и в его голосе сквозь усталость пробилось легкое, шипящее раздражение. — 나는 너에게 방 안에 머물고 가구 밑에 숨지 말라고 명령했다 (Я приказал тебе оставаться в комнате, а не прятаться под мебелью). Она сглотнула, все еще не поднимая глаз. — 난…무서웠어 (Я… боялась), — ее голос был тихим, прерывистым. —나는 네가 아닐까봐, 네가 들어올 사람이 아닐까봐 두려웠어 (Боялась, что это… не ты. Что войдет не ты). Он вздохнул, и раздражение в его глазах сменилось на нечто более сложное — понимание и досаду. — 나만 여기에 올 수 있어 (Сюда могу прийти только я), — сказал он твердо, делая акцент на каждом слове. — 다른 사람들은 이 층에도 출입이 금지되어 있어요. 어제 이후로 (Другим запрещено даже быть на этом этаже. После вчерашнего)… — он сделал короткую паузу, и его взгляд стал ледяным, — 그들은 죽는 게 두려워. 알겠어? 그들은 두려워해. 아무도 감히 그러지 못할 거야 (они боятся умереть. Поняла? Боятся. Никто не посмеет). Она выслушала это, и по ее телу прошел почти ощутимая дрожь. Она подняла на него глаза, и в них читалось недоверие, смешанное с робкой надеждой. Затем она облегченно выдохнула, и ее плечи наконец расслабились. Она поверила. Поверила в его абсолютную власть и в его способность защитить эту власть. И тогда она сделала нечто неожиданное. Она сделала шаг к нему. Потом еще один. Она посмотрела на него, потом указала на себя, потом на него. — 나… — она искала слова, — 키스해도 돼? 입술 말고. 얼굴에 (могу тебя поцеловать? Не губы. Лицо). Он смотрел на нее, на ее серьезное, все еще бледное лицо, на глаза, в которых плескалась благодарность и какая-то новая, осторожная нежность. Это была не просьба о ласке. Это был жест доверия. Ритуал примирения. Он медленно кивнул, его черты смягчились. —예 (Да). Она приблизилась. Ее движения были неуверенными, но решительными. Она поднялась на цыпочки и мягко, почти благоговейно, прикоснулась губами к его щеке. Ее поцелуй был нежным, теплым, чуть неумелым, но в этой неумелости была трогательная искренность. Она переместилась к его виску, затем к другому виску, оставляя на его коже легкие, пушистые прикосновения. Он стоял неподвижно, его глаза были закрыты. Он чувствовал ее тепло, ее запах. Чистый, без парфюма, запах ее кожи и шампуня. Это было… приятно. Слишком приятно. Затем ее губы коснулись его мочки уха. Легкое, едва заметное прикосновение, больше дыхание, чем поцелуй. Но его тело отреагировало мгновенно. Он резко вздрогнул, его кулаки непроизвольно сжались, а из груди вырвался низкий, сдавленный стон. — 충분한 (Хватит), — его голос прозвучал хрипло, с усилием. Он отстранился на шаг, его глаза были темными и полными внутренней борьбы. — 그만… 너무 좋다 (Хватит… это слишком приятно). — Он провел рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. — 계속하면 더 먹고 싶어질 거야 (Я захочу больше, если продолжишь), — предупредил он ее откровенно, глядя прямо в ее синие, теперь испуганные глаза. — 그리고 오늘은… 그럴 때가 아닙니다 (А сегодня… не время). Она тут же отпрянула, кивнула, поняв его. В ее взгляде не было обиды, лишь понимание и уважение к его границам. Он тяжело вздохнул, разряжая напряжение. — 나는 샤워를 할 것이다 (Я приму душ), — объявил он, его голос снова стал ровным и контролируемым. Он стал расстегивать манжеты рубашки. — 그럼 우리는 잠자리에 들게요 (Потом ляжем спать). Он посмотрел на нее, на ее все еще напряженную фигуру, и его взгляд смягчился. Он сделал паузу и добавил тихо, но очень четко, глядя ей прямо в глаза: — 섹스도, 사랑도, 그저 함께하는 것, 잠자는 것, 오직 당신이 허락하는 것만 (Без секса. Без занятия любовью. Просто вместе. Спать. Только то, что ты разрешишь). — Он повторил жест, которым показывал значение сна вчера. — 이게 내 규칙이야. 오늘은 (Это мое правило. На сегодня). С этими словами он развернулся и ушел в ванную, оставив дверь приоткрытой. Вскоре донесся звук льющейся воды. Она стояла посреди комнаты, слушая этот звук, и впервые за долгое время на ее лице появилось что-то похожее на спокойствие. Он установил правила. Жесткие, странные, но правила. И он сам их соблюдал. Когда он вернулся, его волосы были влажными, на нем были только мягкие штаны. Он молча подошел к кровати, лег и откинул одеяло с ее стороны, приглашая ее. Она медленно подошла и легла рядом, сохраняя дистанцию. Он выключил свет. В темноте он не притянул ее к себе, как обычно. Он просто лежал на спине, и она чувствовала тепло его тела рядом. Через несколько минут ее рука осторожно, несмело потянулась через разделяющую их полоску матраса. Ее пальцы коснулись его руки. Он не отдернул ее. Он просто перевернул ладонь и позволил ее пальцам сцепиться с его. Так они и заснули. Не как тюремщик и узник, не как насильник и жертва, а как два одиноких, израненных существа в самом сердце ада, нашедшие в тишине и темноте хрупкое, молчаливое перемирие. Только его рука в ее руке. И больше ничего.