Полюби меня

Глава 7

      Первые лучи рассвета только начинали золотить край огромного окна, когда ее глаза медленно открылись. Сон отступил, уступив место тихой, почти, что мирной реальности. Она лежала на боку, лицом к нему, и впервые за все время ее пробуждение не было окрашено слепой паникой. Ее взгляд скользнул по его лицу, спящему и беззащитному без своей обычной маски суровости. Она рассматривала резкую линию скулы, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, расслабленный рот, который наяву был всегда поджат. Ее глаза опустились ниже, к его мощным плечам, к груди, покрытой сетью старых шрамов, которые рассказывали истории, ей недоступные. Она просто смотрела. С интересом. С любопытством. Потому что, хоть он и был ее тюремщиком… он сдержал слово. Он не причинил боли. В его объятиях, какими бы странными они ни были, она провела ночь без кошмаров. Она потянулась рукой, желая легким, как перышко, прикосновением проследить линию шрама на его плече, но не посмела. — 내가 잠들어 있더라도… 당신이 나를 보고 있다는 걸 느끼지 못한다는 건 아니잖아요 (Даже если я сплю… это не значит, что я не чувствую, как ты на меня смотришь), — внезапно раздался его низкий, хриплый от сна голос. Глаза его были закрыты, но он был абсолютно бодр. Она аж подпрыгнула на месте, сердце ее бешено заколотилось от неожиданности. Резко дернувшись назад, она потеряла равновесие и с тихим вскриком свалилась с высокий кровати, больно ударившись локтем о ее массивный деревянный каркас. Горячая, острая боль пронзила руку, и она непроизвольно всхлипнула, сжимая ушибленное место. Над ней раздался негромкий, самоироничный смешок. — 맞아요. 괴물을 두려워하세요… 그는 잔인하거든요 (Правильно. Бойся монстра… он жесток), — произнес Хван, наконец открывая глаза и поворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на нее, свернувшуюся калачиком на полу. Он не стал спешить. Медленно, почти лениво он протянул ей руку, предлагая помощь подняться обратно на кровать. Она потерла больной локоть, смахнула проступившую от боли и испуга слезу и, игнорируя его протянутую руку, поднялась сама. Но вместо того чтобы отступить, она сделала шаг к кровати. Ее пальцы осторожно коснулись его плеча, привлекая внимание, заставляя его поднять брови в вопросе. Он смотрел на нее, на ее серьезное, сосредоточенное личико. Она что-то пыталась сказать, но слова снова подводили ее. Она нахмурилась, затем начала жестикулировать. Она указала на него, потом сложила руки, как когтистые лапы чудовища, и оскалилась, произнося слово, которое уже знала — 괴물 (Монстр)! Потом она посмотрела на него. На его лицо, на тело и решительно покачала головой. Нет. Потом снова изобразила «монстра», но на этот раз скривила лицо, показывая нечто уродливое, отталкивающее. Он наблюдал за ее пантомимой, уголки его губ дрогнули. — 못생긴 (Уродливый)? — подсказал он. Она с облегчением кивнула. Да! Именно. Монстр уродливый. Затем она снова ткнула пальцем в его грудь, ее лицо снова стало серьезным. Она искала другое слово. Она приложила ладони к своим щекам, изобразила восхищенное выражение лица, широко раскрыла глаза, словно показывая что-то прекрасное. Он поднял бровь выше, на его лице промелькнула тень настоящего, неподдельного удивления. — 아름다운 (Красивый)? — произнес он, и в его голосе прозвучало легкое недоверие. Она судорожно, с жаром закивала, ее глаза засветились от радости, что ее наконец-то поняли. — 인호… 아름다운! — выдохнула она, гордясь тем, что смогла сложить слова в предложение. — 인호, 당신은 아름답군요. 괴물이 아니에요. 괴물은 못생겼을 뿐이에요 (Инхо ты красивый. Не монстр. Монстр — уродливый). Она стояла перед ним, вся сияя от своей победы над языковым барьером, донеся до него эту простую, но важную для нее истину. И тогда он рассмеялся. Это был не тот короткий, циничный смешок, что бывал у него ранее. Это был настоящий, глубокий, грудной смех, который, казалось, вырывался из самых потаенных уголков его души, тех, что много лет были заперты на замок. Он смеялся, откинув голову, и его лицо на мгновение преобразилось, став почти что молодым и беззаботным. Он смеялся впервые за много-много лет. Она смотрела на него с изумлением, ее собственное лицо расплылось в робкой, ответной улыбке. Когда смех стих, он посмотрел на нее, и его глаза снова стали серьезными, но в них теперь играли искорки только что отшумевшего веселья. — 가장 무서운 괴물이 항상 가장 못생긴 것은 아니잖아요, 바보야 (Самый страшный монстр не всегда уродливый, глупышка), — сказал он, ей по-корейски, зная, что она не поймет слов, но, возможно, поймет смысл по его тону. — 가끔 그는 정말, 정말 아름다워요. 그게 그를 위험하게 만드는 거죠 (Иногда он очень, очень красив. Это и делает его таким опасным). Он потянулся и легонько ткнул ее в лоб пальцем, прежде чем откинуть одеяло и подняться с кровати, оставив ее размышлять над его словами и над эхом своего собственного, неожиданного смеха.

***

Он стоял под горячими струями воды, закрыв глаза, позволяя теплу размыть напряжение в плечах и спине. Вода смывала с него не только пот, но и тяжесть принятых решений, образы с Игрового поля, тень вчерашней ярости. Он погрузился в себя, в тихий гул воды, и почти достиг состояния пустоты, когда легкий сквозняк и ощущение чужого присутствия заставили его вздрогнуть. Инхо открыл глаза. За матовым стеклом душевой кабины виднелся смутный, но узнаваемый силуэт. Он смахнул воду с лица и приоткрыл дверцу. Она стояла там, в своем тонком шелковом пеньюаре, прижимая к груди полотенце и уставившись в кафельный пол, словно ожидая казни. — 곧 끝낼게요 (Я скоро закончу), — сказал он, его голос, приглушенный шумом воды, прозвучал устало, но без раздражения. Он говорил медленно, четко, как с ребенком или с тем, кто едва понимает язык. — 잠깐만요. 씻을 곳을 드릴게요. 가서 앉으세요 (Подожди немного, и я дам тебе место помыться. Иди, посиди). Она энергично, почти испуганно, замотала головой, не поднимая глаз. — 아니요. 지금 씻고 싶어요 (Нет. Я хочу мыться сейчас). Он замер, вода продолжала течь по его лицу. Он с неподдельным удивлением выдохнул, смахнув струйку с кончика носа. Ее внезапная настойчивость была необъяснима. — 지금? 왜 (Сейчас? Почему)? — спросил он, нахмурившись. Тогда она подняла на него глаза. В них не было страха, лишь какая-то новая, трепетная решимость. — 인호, — произнесла она его имя, словно заклинание. — 나는 씻고 싶다 (Я хочу мыться)… — она сделала жест, соединив две ладони вместе, — 함께. 인호와 함께 (вместе. Вместе с Инхо). Он моргнул, отводя взгляд на секунду, будто проверяя, не показалось ли ему. Потом его взгляд вернулся к ней, изучающий, аналитический. — 괜찮은 (Хорошо), — наконец согласился он, его голос стал низким и немного хриплым. — 하지만 옷을 입은 채로 씻을 수는 없잖아요. 알겠어요 (Но мыться в одежде нельзя. Поняла)? Она быстро, понимающе кивнула. Ее пальцы дрожали, когда она развязала тонкие шелковые завязки пеньюара. Ткань соскользнула с ее плеч, образовав шелковую лужу у ее ног. Она отступила от нее, как от кокона, и, не решаясь посмотреть на него, проскользнула в кабину к нему под теплые струи. Вода моментально сделала ее светлые волосы темными и тяжелыми, прилипшими к ее шее и плечам. Она стояла, прижавшись спиной к прохладной стенке, дрожа, но не от холода. Он смотрел на нее, на воду, очерчивающую каждый изгиб ее тела, и его собственное дыхание стало чуть глубже. Он протянул ей бутылку с гелем для душа, но она не взяла ее. Вместо этого она сделала шаг вперед. Ее руки поднялись и легли на его мокрую грудь. Она встала на цыпочки и, прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, прикоснулась губами к его шее. Это был не поцелуй страсти, а скорее робкое, исследующее прикосновение. Потом еще одно, чуть ниже. И еще. Она медленно, нерешительно, но с пугающей целеустремленностью, стала опускаться вниз, прокладывая дорожку из влажных, несмелых, но невероятно мягких поцелуев по его мокрой коже. По груди, по животу, по шрамам…. Каждое прикосновение ее гул заставляло его мышцы напрягаться, а дыхание сбиваться. Когда ее губы коснулись кожи чуть ниже пупка, он не выдержал. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Из его горла вырвался сдавленный, предупреждающий стон. — 충분한 (Хватит)… — просипел он, почти умоляюще. — 제발… 그만하세요 (Прошу тебя… Остановись). Но она словно не слышала. Или не хотела слышать. Она опустилась ниже на колени на мокрый пол кабины, ее глаза были полны какой-то наивной, жертвенной решимости. И когда ее губы, горячие от воды и ее собственного дыхания, коснулись его напряженного, готового к ней мужского достоинства, она на мгновение замерла, словно проверяя его реакцию. Потом подняла на него взгляд, и в нем читался немой вопрос. Ее голос, едва слышный сквозь шум воды, прозвучал как самый развратный и в то же время самый невинный звук на свете: — 인호는 기분이 좋아? (Инхо приятно)? 맞아 (Правильно)? Он закинул голову назад, упираясь ладонями в холодную кафельную стену, и с тихим стоном, смешанным с горькой усмешкой, выдохнул — 좋아요… 그리고 너무 많아요 (Приятно… и слишком правильно). Его слова стали для нее разрешением, поощрением. Она продолжила, ее движения были неумелыми, робкими, но невероятно возбуждающими своей искренностью. Он чувствовал, как теряет контроль, как его железная выдержка, выкованная годами жесткой дисциплины, трещит по швам и рассыпается в прах под ее наивными, но такими настойчивыми ласками. Вскоре его тело затряслось в мощной, неконтролируемой волне наслаждения. Он излился ей в рот, его стон смешался с гулом воды. Он стоял, опираясь о стену, тяжело дыша, придя в себя. Первой его мыслью была она. Он опустился перед ней на колени, его лицо было серьезным. — 뱉어내다 (Выплюнь), — приказал он тихо, но твердо, проводя рукой по ее мокрой щеке. — 이거… 아마 역겹겠죠. 삼키지 마세요 (Это… для тебя наверное мерзко. Не надо глотать). Но она покачала головой. И затем, глядя ему прямо в глаза с какой-то необъяснимой нежностью, она сглатнула. Сознательно. Не отводя взгляда. — 인호… 맛있어요 (Инхо… Вкусный), — прошептала она, и на ее губах появилась робкая, смущенная улыбка. Он замер, пораженный. Его глаза расширились от чистого, неподдельного изумления. Он никогда не слышал ничего подобного. Никогда. Он медленно наклонился и прижался своими губами к ее губам, ощущая на них свой собственный, едва уловимый привкус. Поцелуй был долгим, медленным, почти нежным. Когда он оторвался, он смотрел на нее с легким недоумением и какой-то новой, странной теплотой в глазах. — 너는 취향이 이상하구나, 멍청한 여자야 (Странные у тебя вкусы, глупышка), — тихо произнес он, проводя большим пальцем по ее мокрой губе.

***

День тянулся лениво и непривычно тихо. Плотные шторы были по-прежнему задеты, отсекая внешний мир, оставляя в комнате лишь приглушенный полуденный свет, падающий на массивный письменный стол. Хван Инхо сидел, сгорбившись над кипой бумаг, в дорогих, но простых очках в тонкой металлической оправе. Они то и дело сползали на кончик его носа, и он время от времени нетерпеливо их поправлял, бормоча что-то себе под нос. Его перо быстро и резко скользило по листам, оставляя на полях размашистые, властные пометки. Он был погружен в работу, его лицо было сосредоточенным и суровым. Напротив, на огромной кровати, притаившись среди подушек, лежала она. На ней была одна из его просторных футболок, утопая в которой, она казалась еще хрупче. Рядом с ней лежал небольшой, потрепанный корейско-русский словарь — исполненная им же просьба, которую один из бойцов выполнил без лишних вопросов. Она медленно перелистывала страницы, шепча про себя слова, иногда проводя пальцем по строчкам, стараясь запомнить написание. Тишину нарушило его резкое, раздраженное восклицание. Он с силой швырнул папку на стол, снял очки и принялся тереть переносицу, словно пытаясь стереть накопившуюся усталость и злость. — 빌어먹을 자식 (Чертов ублюдок)… — прошипел он с искренней досадой, глядя в потолок. — 내가 죽여버리기 전에 보고서くらい는 끝낼 수 있지 않았을까? 이젠 그의 엉망진창인 일을 다 뒤집어져야 해 (Мог бы хотя бы отчет закончить до того, как я его до смерти забил. Теперь приходится все его макароны разгребать). Он не думал, что его услышат или поймут. Он просто выговаривал мысли вслух. — 자식 (Ублюдок)? — тихий, неуверенный голос донесся с кровати. Он обернулся. Она смотрела на него поверх словаря, ее брови были слегка нахмурены в попытке понять и повторить новое слово. Инхо вздохнул, и его раздражение мгновенно сменилось легкой досадой на самого себя. — 세상에 (Боже)… — выдохнул он, снова надевая очки и придавая лицу более строгое выражение. — 그런 건 기억하지 마. 너는 (Не запоминай такое. Ты)… — он сделал жест, будто стирает что-то с доски, — 욕하는 건… 너랑 안 어울려. 나쁜 말이야 (тебе не подходит это… ругаться. Это плохие слова). На ее лице появилась маленькая, понимающая улыбка. Она повторила его жест и кивнула. — 인호 씨는 욕하는 거 싫어해 (Инхо не любит ругаться), — заявила она, словно сделала важное открытие. Он отодвинулся от стола, встал и подошел к кровати. Он посмотрел на нее, на ее серьезное личико, и его рука сама потянулась погладить ее по голове, как бы одобряя ее вывод. —그래 (Да), — просто подтвердил он. —싫어 (Не люблю). Она прикрыла глаза от его прикосновения, как котенок, а потом снова открыла их, и в ее взгляде вспыхнуло любопытство. —인호 씨는 어떤 게 좋아 (А что любит Инхо)? — спросила она, откладывая словарь в сторону. Она подумала секунду, и ее лицо осветилось догадкой. — 내가 (То, что я)… — она не нашла слов, но ее руки сами начали движение. Она совершила ряд откровенных, абсолютно недвусмысленных жестов, с пугающей точностью изображая то, что происходило утром в душевой. Ее щеки порозовели, но в ее глазах читалась не стыдливость, а скорее желание удостовериться, что она все сделала правильно и что ему это действительно понравилось. Он поперхнулся несуществующим воздухом, и по его шее разлился румянец. Он быстро отвел взгляд, поправил очки, которые снова сползли. —음… 그 (Кхм… ну)… — он запнулся, что было для него крайне нехарактерно. — 예를 들어… 그래 (Как пример… да). Он пытался сохранить невозмутимость, но ее прямота и эта наивная откровенность выбили его из колеи. Она же, воодушевленная его смутным подтверждением, тут же приподнялась на коленях на кровати, ее глаза загорелись готовностью немедленно повторить и угодить. —인호 씨 또 해? 지금 (Инхо хочет еще? Сейчас)? — ее голос звучал искренне и немного взволнованно. Он мягко, но твердо положил руку ей на плечо, мягко прижав ее обратно к матрасу. — 지금은 안 돼 (Не сейчас), — терпеливо, как ребенку, объяснил он. — 나 바빠. 일 (Я занят. Работа). — Он указал на заваленный бумагами стол. Она немного надула губы, но покорно кивнула, принимая его отказ. Он с облегчением вернулся к своему креслу, снова уткнулся в документы, стараясь восстановить концентрацию. Прошло несколько минут в тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаги и скрипом его пера. И тогда он не выдержал. Не поднимая головы от отчетов, он произнес вслух то, о чем думал все это время, голос его был приглушенным и по-настоящему удивленным — 너의 나에 대한… 그쪽… 관심, 솔직히 말해서, 나를 놀라게 해 (Твой интерес ко мне… там… честно говоря, меня удивляет). Он не ждал ответа. Он просто констатировал факт, глядя на кривые строки отчета своего мертвого заместителя, но видя перед собой ее серьезное, старательное личико и ее смелые, неумелые руки.

***

Ночь опустилась на спальню, густая и тихая, нарушаемая лишь мерным тиканьем дорогих часов и их дыханием. Они лежали рядом, не соприкасаясь, каждый в своих мыслях, но связь между ними была ощутимой, как натянутая струна. Инхо лежал на спине, глядя в потолок. Его лицо в полумраке было скрыто тенью, но напряжение в его теле было видно. Он чувствовал ее тепло рядом, слышал ее тихое дыхание, и желание, которое он так тщательно подавлял весь день, начало брать верх над его железной выдержкой. Он повернулся на бок, опираясь на локоть, и его темные глаза утонули в ее синих, широко раскрытых в темноте. — 나… — он начал, и его голос прозвучал непривычно хрипло и нерешительно. — 우리… 나랑 사랑을 하고 싶어 (Мы можем… Ты хочешь заняться со мной любовью)? — он произнес это прямо, без обиняков, как всегда, но на этот раз в его интонации сквозила не требовательность, а вопрос. Он спрашивал. Он давал ей выбор. Она не ответила сразу. Она него, и в ее взгляде читалась борьба между страхом перед болью, памятью о насилии и тем странным доверием, которое он сумел в ней посеять за эти дни. Она медленно кивнула, ее движение было робким, но решительным. — 인호 씨는… 부드러워 (Инхо… нежный), — прошептала она, как будто напоминая себе об этом. — 그래서 하고 싶어. 하지만 (Поэтому я хочу. Но)… — она сделала паузу, ища слова, — 이해해. 참는 게 힘들 거야 (я понимаю. Ему тяжело. Сдерживаться). — Она посмотрела на его сжатые кулаки, на напряжение в его плечах. — 난… 진짜 인호 씨를 받아들일 수 있어요 (Я могу принять… настоящего Инхо. Не того, кто все время держит себя в руках). Он замер, пораженный ее проницательностью. Она видела его борьбу. Видела ту темную, необузданную силу, которую он с таким трудом сдерживал, чтобы не напугать, не ранить ее снова. — 내가 부숴버릴 수도 있어 (Я могу сломать), — выдохнул он с горькой откровенностью, признаваясь в своем самом большом страхе. Не причинить боль, а именно сломать. Разрушить ту хрупкую вещь, что начала вызревать между ними. Она потянулась и положила свою маленькую ладонь на его сжатый кулак. — 네 방식대로… 사랑해 줘 (Люби… как умеешь), — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза без тени страха. —하지만 부수지는 마. 약속해 (Но не ломай. Обещай). Ее слова стали для него и разрешением, и заклинанием. Последним барьером, который он давал себе слово не переступать. Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и наклонился к ней. Его поцелуй был не таким, как раньше. В нем не было ни обучающей медлительности, ни осторожной нежности. Он был с первого мгновения глубоким, властным, полным голода, который он так долго держал в узде. Он чувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась, а, наоборот, ее пальцы вцепились в его плечи. Его руки скользнули по ее телу, не лаская, а словно заново познавая, утверждая свои права с новой, пугающей силой. Он срывал с нее одежду, его прикосновения были грубее, требовательнее. Он не причинял боли, но в каждом его движении читалась животная мощь, едва сдерживаемая его собственной волей. — 여기 (Здесь)? — он хрипло спросил, проводя рукой по ее бедру, прежде чем отвести его в сторону, открывая ее для себя. Его голос был низким, как рык. Она кивнула, ее дыхание участилось, глаза были полны не страха, а какого-то ошеломленного предвкушения. — 그래 (Да)… Когда он вошел в нее, это было не плавно и не медленно. Это было одним мощным, уверенным движением, которое заставило ее вскрикнуть и выгнуться, но не от боли, а от интенсивности ощущения. Он не дал ей опомниться, сразу начав глубокий, неистовый ритм, диктуемый не разумом, а чистым инстинктом. — 이렇게 (Так)? — он рычал ей в ухо, его руки держали ее бедра, прижимая ее к себе еще сильнее с каждым толчком. — 이렇게 원해? 진짜 나를 (Так ты хочешь? Настоящего)? — 그래 (Да)! — ее ответ был скорее стоном, чем словом. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, ее тело полностью отдалось его власти, его силе. — 인호! 더 (Инхо! Еще)! Он подчинился, его движения стали еще более резкими, почти яростными. Он сбросил с себя последние остатки контроля, позволив той части себя, которую он всегда запирал глубже всех, выйти на свободу. Но сквозь эту ярость, сквозь эту грубую, животную страсть сквозила какая-то отчаянная нежность. Он прижимал ее к себе так сильно, как будто боялся потерять, его губы находили ее губы в беспорядочных, жадных поцелуях, он шептал ее придуманое им имя, свое имя, перемешивая их в каком-то диком, первобытном ритме. Он вел ее к краю без всяких прелюдий, одним лишь гркбой силой своего тела, и она, к своему собственному изумлению, откликалась на это с той же дикостью. Ее оргазм накатил на нее внезапно, сокрушительной волной, вырывая из ее горла не крик, а протяжный, сдавленный стон экстаза. Его собственное завершение последовало почти сразу же, с низким, победным рычанием, когда он полностью погрузился в нее и замер, чувствуя, как его тело сотрясают мощные спазмы. Он рухнул на нее, его вес придавил ее к матрасу, его дыхание было горячим и прерывистым у нее на шее. Они лежали так несколько минут, оба совершенно обессиленные, приходя в себя после бури. Первым заговорил он, его голос был глухим и осипшим от напряжения. — 나… 부숴버렸어 (Я… сломал)? — он спросил это шепотом, полным неподдельной тревоги. Она медленно провела рукой по его мокрой от пота спине, чувствуя, как под ее пальцами вздрагивают его мышцы. — 아니, — ее голос был тихим, но твердым. — 부수지 않았어. 사랑했어. 네 방식대로 (Не сломал. Любил. Как умеешь). Он облегченно выдохнул, и его тело наконец полностью расслабилось, обмякнув на ней. Он не извинился за свою грубость. Он просто лежал, и в тишине комнаты они оба понимали, что какой-то важный рубеж был пройден. Он показал ей свое дно, свою темную сторону, а она не испугалась и не сломалась. Она приняла. И в этом принятии было что-то, что заставляло его сжимать ее в объятиях еще крепче, словно пытаясь защитить от всего мира, включая самого себя. Тишина в спальне была густой и мягкой, как бархат, нарушаемая лишь их синхронным дыханием. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая все еще покоилась на ее талии, ощущая под пальцами ритмичный подъем и опускание ее живота. Она прижималась к его боку, ее голова лежала на его плече, светлые волосы растрепались по его коже. Ее голос прозвучал тихо, задумчиво, нарушая умиротворенное молчание: — 왜 항상… «사랑을 한다»고… 말해 (Почему ты всегда говоришь… «заниматься любовью»)? — она произнесла это слово на корейском медленно, стараясь выговорить правильно. —왜… «섹스»라고 안 해? 그게 더 쉬운데 (Почему не… «секс»? Это же проще). Инхо не ответил сразу. Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и в полумраке его черты казались менее резкими. —나에게는 그건… 좀 달라 (Для меня это… немного разное), — наконец сказал он, его голос был низким и задумчивым. Он искал слова, чтобы объяснить что-то сложное даже для самого себя. —하나는 (Одно)… — он сделал жест, будто что-то лепит в воздухе, —아름다워. 의미가 있고. 감정이 있고. 마치… 예술처럼 (красиво. Со смыслом. С чувством. Как… искусство). — Потом он резко, почти механически, щелкнул пальцами. —다른 하나는… 그냥 행동이야. 밥 먹거나 자는 것처럼. 기계적이야. 영혼 없이 (Другое… просто действие. Как поесть или поспать. Механическое. Без души). Она слушала, в ее глазах отражалось старательное понимание. Потом ее взгляд потускнел, и она прижалась к нему чуть сильнее. —그자가… 나랑 했던 게 (То, что он… делал со мной)… — ее голос дрогнул, — «섹스»였어? 기계적? 영혼 없이 (это был «секс»? Механическое? Без души)? Хван резко повернулся к ней на бок, его лицо стало серьезным, почти суровым. Он взял ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. — 아니, — его голос прозвучал твердо и без колебаний, в нем зазвучали стальные нотки. Он даже с легким презрением фыркнул. —그건 «섹스"가 아니었어요. 강간이었어요. 잔혹하고, 합의 없이, 그리고 고통스러웠죠 (Это было не «секс». Это было изнасилование. Грубо. Без согласия. И больно). — Он произнес это слово — «изнасилование» — четко и ясно, чтобы оно навсегда отпечаталось в ее сознании. — 영혼 없는 기계적인 섹스조차도… 둘 다 원할 때 이루어진다. 합의에 의해서. 그리고 그가 한 일은 (Даже механический секс… без души… он случается, когда оба хотят. По согласию. А то, что сделал он)… — его губы подернулись от презрения, — 역겹다고 생각해. 어떤 동물보다도 더 하등하다고. 알겠어? «섹스"가 아니야. 더러워 (я считаю это мерзким. Ниже всякого животного. Поняла? Это не «секс». Это грязь). Он видел, как ее глаза наполняются слезами облегчения. Она искала определение, ярлык для того ужаса, и он дал его ей. Четкий, недвусмысленный и осуждающий. Она прижалась к его боку с новой, отчаянной силой, словно ища защиты от самого воспоминания. — 인호… — ее шепот был полон какой-то болезненной нежности. — 너… 착해. 너 착해 (Ты… добрый. Ты добрый). — Она говорила это словно открывая для себя новую планету. —절대… 절대 안 아파. 너랑은 (Никогда… никогда не больно. С тобой). Он замер. Слова «добрый» и «Хван Инхо» никогда раньше не стояли в одном предложении. По крайней мере, в его реальности. Он смотрел на нее, на ее искреннее, заплаканное лицо, и что-то внутри него, какое-то вечно сжатое в тиски напряжение, вдруг ослабло. Он не стал спорить. Не стал отнекиваться. Он просто тяжело выдохнул, и его рука сама потянулась обнять ее крепче, притянуть к себе. — 고마워 (Спасибо), — тихо прошептал он ей в волосы, и в этом слове была целая вселенная смыслов — благодарность за доверие, за прощение, за этот странный, искривленный кусочек нежности, который она ему подарила. Они лежали так молча, и в тишине комнаты его слово — «спасибо» — звучало громче любого признания в любви.