Полюби меня

Глава 12

Десять лет промчались как один миг. И вот Инхо, его волосы давно поседели, а в походке появилась старческая осанка, но все еще прямой и грозный, вел свою младшую дочь, Ли На, к алтарю. Ее рука лежала на его согнутой руке, легкая и трепетная. Шепот отца был едва слышен, предназначенный только для нее: — Если ты не хочешь… если тебе будет не комфортно или просто захочешь уйти… я… Папа будет тебя ждать. Пусть пройдет хоть еще сто лет. Папа тебя будет ждать. –Он сделал паузу, и его голос стал жестче, обретя знакомую ей стальную твердость. — А если этот гаденыш на велосипеде хоть когда-нибудь тебя обидит… я его застрелю и спрячу тело вместе с твоим братом. — Боже… папа… — прошептала она в ответ, слезы катились по ее щекам, но она улыбалась, зная, что за этими словами стоит вся бездна его любви. Анна, идущая следом, не слышала слов, но видела его позу, напряжение в его плечах и знала ее Инхо, даже в восемьдесят, все тот же бесстрашный защитник своей семьи. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Их жизнь текла тихо и мирно. Их страсть, хоть и утихшая с годами, все еще тлела под пеплом привычки и глубокой привязанности. Это уже не было бушующим пожаром юности или зрелости, а скорее ровным, теплым огнем в камине. Уютным, надежным и таким же жизненно важным. Все было с поправкой на возраст: медленнее, нежнее, с большими паузами на отдых, но все так же желанно. Но спустя еще пять лет в их безоблачное небо стали закрадываться тревожные тучи. Инхо начал забывать. Сначала мелочи: выключить свет, куда положил очки, название книги, которую только что читал. Потом более важные вещи: дни рождения внуков, их имена… Анна боялась. Боялась тихо, отчаянно. Она уговорами, а потом и угрозами лишить его супружеских ласк, заставила его пойти к врачу. Тот звонок она не забудет никогда. Голос врача был спокойным и безжалостным: —Госпожа Хван… я сожалею. Но у вашего супруга обнаружили развивающуюся деменцию. Стадия начальная, но… по моему заключению, с учетом его образа жизни и перенесенных в прошлом нагрузок… мне очень жаль. По моим расчетам, ему осталось около двух лет. На вашем месте я бы задумалась о хорошем врачебном заведении. — Спасибо за рекомендацию, — ее голос звучал ледяной сталью, хотя все внутри замирало от ужаса. — Но я предпочту проигнорировать ваши последние слова. Она положила трубку и стояла неподвижно, глядя, как ее муж, погруженный в чтение газеты, хмурил брови, пытаясь понять прочитанное. — Он сказал тебе? — тихо спросил Инхо, не оборачиваясь. Он все еще мог читать ее по едва уловимым изменениям в атмосфере. — Да, — с бездонной печалью ответила она, подходя к нему сзади и обнимая за плечи, кладя голову на его седую макушку. — Может, послушаешь его? — его голос дрогнул. — Я буду тебе в тягость… И я не представляю, какого это будет, когда я… забуду тебя. Мне больно от одной мысли, что я не смогу вспомнить твое лицо. Его рука поднялась и легла на ее шею, лаская ее знакомым, любимым жестом. — Я буду напоминать. Каждый день. Каждую минуту, — сглатывая комок в горле, проговорила она, обходя кресло и усаживаясь к нему на колени, как делала это всю их жизнь. Она прижалась к его шее, вдыхая его родной, знакомый запах, смешанный теперь с ароматом лекарств. — Ты бы сделал то же самое, мой зрелый жеребец. — Ты неисправима, дорогая, — он ответил с печальной, невероятно нежной улыбкой, обнимая ее крепче, словно пытаясь вдавить ее образ в свою разрушающуюся память физически. — Тогда пойдем в спальню. И… предадимся нежной любви. Не десять и даже не пять поз… только одна. Та, которой нет в книге. Та, в которой мы можем смотреть в глаза друг другу. Чтобы помнить. — Дурак, — тихо заплакала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Твой выносливый дурак. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Их последняя ночь любви была не о страсти. Она была о прощании. О памяти. О попытке запечатлеть друг в друге самое главное навсегда. Он вел ее в спальню, держа за руку, как в самый первый раз. Он раздевал ее медленно, с благоговением, задерживаясь на каждой знакомой морщинке, каждом шраме, который рассказывал их общую историю. Его прикосновения были легкими, как пух, полными такой нежности, что у нее перехватывало дыхание от боли и любви. Он уложил ее на постель и прилег рядом, не нависая над ней, а оставаясь с ней на одном уровне, чтобы видеть ее глаза. — Вот так, — прошептал он, входя в нее медленным, плавным движением. Это не было интимным актом. Это было слияние. Попытка вернуться в то единственное место, где они всегда были неразделимы. — Смотри на меня, Анна. Смотри и помни. — Я помню, — шептала она в ответ, ее руки гладили его седые виски, его щеки, его губы. — Я всегда помню. Мой Инхо. Мой единственный. Они двигались в унисон, медленно, почти неподвижно, лишь слегка покачиваясь, их взгляды были прикованы друг к другу. В его глазах она видела не туман болезни, а ясную, чистую любовь и страшную, немую боль от предстоящей разлуки. — Я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало как клятва. Как заклинание против забвения. — И я тебя. Всегда, — она притянула его к себе и поцеловала, и их слезы смешались на их губах, соленые и горькие. Они не искали кульминации. Они искали друг в друге спасения. И когда она наступила, тихая и глубокая, это было похоже на последний мирный вздох. Они просто лежали, обнявшись, слушая, как бьются их сердца, пока он не заснул, прижавшись лицом к ее груди, как ребенок. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Спустя полтора года он забыл практически все. Ее лицо стало для него просто набором неясных линий, ее голос — далеким и непонятным шумом. Он угасал, и с каждым днем его становилось все меньше. Еще через месяц его физическое состояние ухудшилось настолько, что врачи и повзрослевшие дети практически силком заставили Анну согласиться на госпитализацию. Она сидела у его кровати в стерильной палате, держа его исхудавшую, слабую руку в своей, и смотрела на монитор, рисующий угасающую линию его жизни. И тогда, в последние часы, он открыл глаза. Они были ясными, чистыми и полными осознания. Он посмотрел на нее, и на его губах появилась слабая, но узнаваемая улыбка — та самая, нежная и любящая. — Если ты… будешь нежной. Я тоже буду, — его голос был тихим, хриплым шепотом, но слова были теми самыми, что он сказал ей так давно, в их первую ночь, когда она была испуганной девочкой, а он — ее тюремщиком. — Полюби меня как мужчину. Не как хозяина. Так будет легче. Анна не смогла сдержать рыданий. Он помнил. На этот краткий, чудесный миг проклятие отступило, и он вспомнил самое главное. — Полюби как мужчину… — кивнула она, сжимая его ослабевшее запястье под монотонный писк кардиомонитора, затихающий с каждым звуком. — Будет легче. Она знала, что он не услышал. Его взгляд снова стал пустым и направленным в никуда. Но она знала, что он знал. Знавал. И унес эту любовь с собой, туда, где память вечна, а боль больше не властна над ними. Монитор издал ровный, протяжный звук. Тишина в палате стала абсолютной. Анна не отпускала его руку, беззвучно шепча ему вдогонку свои последние слова любви, зная, что теперь он снова все помнит. И ждет ее.

***

День был серым и безветренным, словно сама природа затаила дыхание в ожидании. В доме пахло цветами и тишиной — густой, тяжелой, как свинец. Анна стояла у окна в своей спальне, уже одетая в строгое черное платье, но не в силах сделать последний шаг к двери. Ее пальцы с бессильной нежностью перебирали края старого, потрепанного фотоальбома. Она перелистывала страницы, и каждая фотография была ударом по самому нутру. Вот они в Венеции — он, еще грозный и молодой, с обручальным кольцом на ее пальце, а она смотрит на него с обожанием и страхом. Вот Инхо впервые держит на руках крошечного Чжунхо — его обычно суровое лицо расплылось в удивленной, счастливой улыбке. Вот Ли На в своем первом платье принцессы, сидящая на его могучеем плече. Вот Суа, спящая у него на груди, а он дремлет в кресле, уставший, но безмерно счастливый. Вот он, уже седой, но все такой же прямой, ведет под руку Ли На к алтарю, его взгляд — смесь гордости и немой угрозы в сторону жениха. И последнее фото. То, которое он сам попросил сделать, когда уже чувствовал, как память начинает изменять ему. Они сидят на веранде, он обнимает ее, а она прижалась к его плечу. И он смотрит не в кадр, а на нее, с такой бесконечной, пронзительной нежностью и болью, словно пытаясь впитать каждую ее черточку, каждую морщинку, чтобы унести с собой. Анна сглотнула подступивший комок слез. Прощаться с ним было все равно что отрывать от себя часть души. В дверь постучали, и вошел Чжунхо. В своем черном костюме он казался вылитым отцом — тот же стан, те же резкие, благородные черты лица, тот же властный взгляд, сейчас помутненный горем и бессонницей. Тени под глазами говорили о пролитых слезах и ночах, проведенных без сна. — Мам… — его голос был тихим, осторожным, каким он говорил с ней с самого детства, когда видел, что ей больно. — Нам нужно идти. Все уже собрались. — Я знаю, сынок, — она оторвалась от альбома и отложила его в сторону, поднимаясь с кресла. Ее рука потянулась и трепетно коснулась его щеки. — Просто прощаться с ним так тяжело… Ты… ты так на него похож. Как две капли воды. Чжунхо горько усмехнулся, смахивая непрошеную слезу. — Раньше я бы, наверное, обиделся. А сейчас… кажется, что быть на него похожим — не так уж и плохо. — Он вздохнул, и его плечи расправились с знакомой ей решимостью. — Вам, девочкам, всегда нужна защита. Теперь это моя работа. Анна фыркнула сквозь слезы, и старая, добрая привычка взяла верх. Она ухватила взрослого, состоявшегося мужчину за ухо и слегка потянула. — Маленький негодник! Нашел он во мне девочку! Я тебя пеленала и на горшок высаживала! Он засмеялся, коротко и горько, и в его глазах вспыхнула теплая искорка. — «Лошадь». Папа — лошадь, — вдруг произнес он, и его собственные щеки покрылись легким румянцем. Анна замерла, глядя на него. — Тогда я не понял, почему отец так смутился и покраснел, — продолжал Чжунхо, смотря куда-то в сторону. — Но потом… лет в восемнадцать… догадался. Он снова усмехнулся, смущенно потирая шею. — Озабоченные старики. — Что?! — вскрикнула Анна, и на этот раз ее подзатыльник был звонким и искренним. — Мам! — взмолился он, потирая затылок, но в его глазах читалось облегчение от того, что он смог ее рассмешить, отвлечь хоть на миг. — Мне уже четвертый десяток пошел! Не роняй мой авторитет при моих детях! Анна смотрела на него — на своего мальчика, ставшего мужчиной, точной копией его отца, с той же силой, упрямством и спрятанной глубоко внутри нежностью. Слезы снова подступили к ее глазам, но теперь это были слезы гордости и светлой печали. — Оба гордые, — прошептала она. — Два сапога пара. — Ты Суа не видела! — фыркнул Чжунхо, предлагая ей руку, чтобы выйти из комнаты. — Ее гордостью, доставшейся от отца, можно алмазы дробить. Она уже отправила того несчастного мужа Ли На «подумать о своем поведении» за то, что он посмотрел не туда. Анна взяла его руку, крепко сжала и сделала глубокий вдох. Горе не исчезло. Оно будет с ней всегда. Но сейчас, идя на похороны своего мужа, она вела под руку его живое продолжение. Его наследие. Его силу. — Пошли, — сказала она, выпрямив спину. — Проводим твоего отца в последний путь. Как он и заслуживает — с достоинством. Без лишних слез. И в ее голосе впервые за этот день прозвучала та самая сталь, которую когда-то в ней выковал сам Хван Инхо.

***

Спустя два года после ухода Инхо тишина в их доме на Чеджу стала иной. Она была уже не наполненной ожиданием, а пустой, звонкой и бесконечно глубокой. Тоска по нему выедала Анну изнутри, день за днем, капля за каплей. Ее сердце, всегда бившееся так яростно и преданно только для него, начало сдавать. Сначала это были просто приступы боли, которые она списывала на усталость и горе. Потом случился первый инфаркт. Он настиг ее ночью, резкой, разрывающей болью в груди. Ее вовремя успели доставить в больницу. Она боролась со свойственным ей упрямством, цепляясь за жизнь, потому что знала — где-то там ее ждут дети и внуки. Но в тот миг, на самой грани, в том белом, сияющем тумане, куда уходит сознание, она увидела его. Он стоял, прислонившись к косяку несуществующей двери, и улыбался. Не было ни седины, ни морщин, ни тени болезни в его глазах. Он был таким, каким она увидела его впервые, снявшего маску — статным, могущественным, с темным пронзительным взглядом, полным скрытой силы и странной нежности. — Ты все такая же красивая, — произнес он, и его голос был молодым и чистым, без возрастной хрипоты. Она потянулась к нему, ее душа рванулась навстречу, готовая к долгожданному покою. —Льстец… — прошептала она, ее пальцы уже почти коснулись его. Но он мягко отстранился, и его улыбка стала печальной. —Не сейчас. Ты не готова. И он растворился, а она с громким, прерывистым вздохом вынырнула обратно в реальность — к запаху антисептиков, звукам аппаратуры и испуганным лицам детей. Она выздоровела. Со стойкостью, которую он в ней всегда воспитывал. Но с того дня она больше не боялась. Она ждала. Терпеливо, как умела. Второй инфаркт пришел ровно через год. На этот раз она встретила его почти с облегчением. Боль снова пронзила грудь, мир поплыл, и вот он снова стоит перед ней. Но на этот раз изменилась и она. В отражении его глаз она увидела не пожилую, уставшую женщину, а себя семнадцатилетнюю, с гладкой кожей, ясными глазами и тем же влюбленным, преданным взглядом. — Ну что? — усмехнулся он, и в его улыбке читалось знакомое озорство. — Наездница так соскучилась по своей выносливой лошади, что не выдержала и сбежала ко мне? На этот раз он не отстранился. Он принял ее протянутую ладонь и легко притянул к себе. Она прижалась к его груди, и это было самое настоящее ощущение — твердые мышцы, тепло кожи, знакомый, головокружительный запах его тела. — Старый дурак, — фыркнула она, зарываясь лицом в его шею. — Снова за свое?! — притворно возмутился он. — Имей совесть, женщина! Я здесь вечно моложавый и полный сил, а ты первое, что делаешь — оскорбляешь! Она рассмеялась, и это был молодой, звонкий смех, которого она не слышала сама от себя десятилетия. —Чжунхо… твоя копия. Я видела, как он смотрит на детсадовского парня своей дочери. Это… жутко. Прямо как ты тогда. — А еще этот мелкий поганец не забыл тактично напомнить после моей смерти про «Папу-лошадь», — фыркнул Инхо, катя глаза с преувеличенным негодованием. — Тот подзатыльник, что ты ему отвесила, был хорош, но надо было чуть больше угла — так меньше следов и больнее. — Боже! — вспыхнула она, отстраняясь и тыча ему в грудь пальцем. — Он же твой сын! — Наш, — поправил он мягко и наклонился, чтобы поцеловать ее. Сначала в уголок губ, потом в губы — долго, глубоко, с той самой голодной страстью, что никогда не угасала. Потом он с наслаждением втянул в себя запах ее волос. — Ну что? Испытаешь свою лошадь? У меня было время соскучиться. — Дурак, — ткнула его пальцем в лоб, она повторила это как самое нежное признание в любви. — Пошли. Он взял ее за руку, и они пошли. Но не по дороге, а прямо в свет, который становился все ярче и теплее. И остров под их ногами был уже не Чеджу. Нет. Это был тот самый, мрачный остров, куда ее когда-то привезли как испуганную вещь. Но теперь он был преображен. Небо над ним было розовым от заката, море — ласковым и спокойным, а на месте зловещих корпусов цвели сады. Они шли по знакомой тропинке, но теперь она вела не к арене смерти, а к их дому — тому самому, что он построил для нее на Чеджу, но только здесь он был еще прекраснее, еще уютнее. Им не нужно было слов. Они просто шли, рука в руке, ее молодая рука в его сильной, надежной ладони. Ее тюремщик, ее учитель, ее муж, ее любовь. Ее выносливая лошадь. Навсегда. И где-то там, далеко, в мире живых, монитор в больничной палате издал ровный, протяжный звук. Но здесь, на их острове, начинался вечный рассвет.