Расскажи мне о любви.

Уже будучи дома, Собакин не мог нарадоваться предстоящим выходным, которые он проведёт вместе с Антоном. Он всё не мог выбросить из головы слова Алексея. «Он больной на голову человек». Какой смысл он вкладывал в эти слова? Что значит для отца Антона его собственный сын и его жизнь, раз он так легко, по мнению его подчинённых, может избавиться от него? Или у него нет того самого «бзика» на наличие наследника? Или же Антон не единственный ребёнок в семье у Тяночкина-старшего? Размышления Собакина прервал звонок в дверь. Он всё ещё не мог привыкнуть к новой мелодии, да и та была гораздо громче, чем в прошлой квартире, так что при звонке Саша постоянно невольно вздрагивал. — Привет, родной, — стоя на пороге, приветствовал его Антон. Он был в приподнятом настроении и держал в руках две коробки пиццы. —Привет. Проходи, — сказал Собакин и жестом руки подозвал его войти. Антон вошёл и поставил коробки на стол,а сам, без задней мысли, подошёл и поцеловал Собакина. Он целовал так, как будто от этого поцелуя зависела его жизнь. —Что-то ещё будем брать? — отцепившись, спросил Саша. —На свой вкус бери, я плачу, — ответил Антон и уселся на диван. Саша заказал в приложении кучу снеков к фильму, потому что не особо горел желанием выходить эти два дня из квартиры и терять драгоценное время, которое мог провести вместе с Тяночкиным. Сидя за кружкой чая, Саша, не выдержав тишины, аккуратно спросил, в надежде, что таким вопросом не испортит настроение. — Мы никогда не говорили о твоём детстве и семье. Может, расскажешь? — подпирая голову рукой, спросил Собакин. —Я... не особо люблю поднимать эту тему, но раз ты просишь, хорошо. — Тяночкин чуть помедлил и продолжил: — Я один ребёнок в семье. Отец не любил мать и взял её в жёны, потому что так нужно было, а не потому что хотел. Он всегда ей изменял, сколько я себя помню. Она прекрасно знает об этом, но остаётся рядом из-за меня. Отец никогда меня не любил, он считал, что я не от него, а когда мать предлагала сделать ДНК-тест, он наотрез отказывался, считая, что это стыд, и он прекрасно видит, что во мне нет ничего от него. Действительно, я ни в чём не похож на него, и даже не знаю, радоваться или плакать... Он часто бил, и иногда до сих пор бьёт мать за любой проступок. Он не ценит никакого отношения в свою сторону, а любовница жаждет, пока тот её обрюхатит, и она уведёт его к себе. Саша ответил лишь лёгким молчанием и просто смотрел в глаза Тяночкину с невероятным сожалением.Он не мог вымолвить и слова от изумления. —Я... думал, у тебя хорошая семья... — глядя в кружку с чаем, сказал Собакин. —Все так думают. Все. —Первое впечатление всегда обманчиво. —Может, займёмся чем-то повеселее, чем обсуждение моего конченого отца? —Всё, что хочешь, радость моя. После этих слов они ушли с кухни в спальню. Саша достал ноутбук и включил на нём сериал, который они хотели посмотреть ещё давно. Он положил ноутбук на колени и прижал Антона к себе, положив его голову себе на плечо. Так они провели весь вечер. На середине второго фильма Антон уснул, и Саша, чтобы не мешать и не разбудить, аккуратно положил ноутбук на прикроватную тумбочку, перевернулся на бок, обеими руками обнял Тяночкина и уснул. Сон не шёл. Он смотрел на своего возлюбленного и мог только любоваться, снова и снова повторяя в мыслях одну и ту же фразу: «Я его так люблю», особенно выделяя «так», будто оно звучало из микрофона на весь «Олимпийский». Следующий день прошёл, как ни странно, без приключений. Лишь вечером Саша заметил потускневшие глаза Тяночкина, который, судя по виду, не находил себе места. Что его тревожило, он не знал, а сам Антон отговаривался, говоря, что всё в порядке и он просто встал не с той ноги. *** На дворе уже был конец декабря. Саша, заметно вымотавшийся после досрочно закрытой сессии, ходил по торговому центру и заглядывал в магазины в поисках подарков друзьям. Они группой договорились играть в тайного санту, и Саше выпала честь дарить подарок Еве. Он решил, что, раз деньгами он не ограничен, выберет что-то стоящее. Что-то, что идеально бы описало её мерзкую личность, от которой одни проблемы. В магазине игрушек он увидел плюшевую крысу, которая и стоила недорого, и идеально подходила, так что он без раздумий взял её и пошёл на кассу. Выйдя на улицу, Собакин почувствовал под ногами мягкий снег. На улице уже стемнело, фонари города освещали дороги, а гирлянды, подвешенные между столбов, жёлтым светом напоминали о том, что предстоящий праздник уже близко. Возвращаться домой Собакин не особо горел желанием, а поэтому зашёл в ближайшее по пути кафе и уселся за столик, предварительно заказав себе кофе. За стеклом кафе мир творился заново. Небо, ещё утром бывшее свинцово-серым, теперь распалось на мириады белых хлопьев. Это был не просто снегопад, а тихая, величественная метаморфоза. Снежинки кружились в немом балете, подхваченные невидимым дирижёром ветра. Одни, крупные и резные, как перья диковинной птицы, лениво и плавно опускались на землю. Другие, мелкие и юркие, метались в затяжном вихре, образуя белые струи и водовороты. Они толпились у стекла, заглядывая в тёплый мир, таяли на его поверхности, оставляя мокрые, причудливые следы. Город за окном постепенно утопал в этом белом одеянии.Острые углы крыш, чёрные линии оголённых деревьев, строгие контуры фонарных столбов — всё смягчалось, сглаживалось, укутывалось в пушистую вату. Цветные огни машин и рекламных вывесок мутировали, превращаясь в размытые, призрачные пятна, словно акварель, тронутую водой. Внутри было тепло и уютно.Пар от чашки с кофе смешивался с холодным дыханием зимы, уплотнявшимся на стекле, а тихий звон ложечек и приглушённые голоса лишь подчёркивали безмолвие, царящее снаружи. На телефон пришло сообщение. Собакин быстро достал его из сумки и посмотрел на экран. Увидев сообщение от Антона, улыбка на его лице разрослась до невероятных размеров. Он быстро зашёл в чат и принялся читать. А: — Радость моя, я сегодня буду у тебя! И до конца каникул с тобой. Отец уехал, какой-то у него там отпуск без связи и соцсетей. Оставил всё на Алексея, так что он тоже не будет мешать. Только я и ты. Люблю тебя! Теплота от сообщения разлилась по телу Саши, и он лишь заметил, что пялится в экран с глуповатой улыбкой, которая буквально кричала о том, что он — влюблённый идиот. С: — Хорошо, жду тебя. Уже выдвигаюсь домой. Отправив сообщение, Собакин быстро вызвал такси и вышел на улицу. Снег всё ещё валил вихрем и падал на белые волосы парня. Спустя несколько минут, которые в предвкушении встречи с Тяночкиным казались вечностью, такси подъехало, и Саша поехал домой в надежде, что хотя бы успеет прибраться до приезда своего ненаглядного. Дома Собакин обнаружил, что убраться он успеет, вот только если будет делать это не совсем качественно, пихая вещи в шкаф, даже не пытаясь их складывать. Он быстро забрасывал вещи в произвольном порядке в открытый шкаф. Заправил кровать настолько аккуратно, насколько это было возможно. Да, Тяночкин не назвал время своего приезда, но сейчас Собакину меньше всего хотелось, чтобы тот застал его за уборкой, а не ждущим его, словно Хатико, и даже хуже. Дверь открылась не сразу. Сначала щелчок замка, потом тихий скрип, будто сама квартира на мгновение задержала дыхание. И тогда в полосе тёплого света, пахнущего корицей и уютом, возник Антон. Собакин ещё в ноябре дал ему ключи от своей квартиры, предварительно сделав дубликат, чтобы тот без задней мысли мог появляться там по единственному своему желанию. Не нужно было слов.Его лицо, раскрасневшееся от зимнего ветра, ещё хранило следы уличного холода, но глаза уже сияли тёплым, домашним светом. На ресницах таяли крошечные капли, пойманные в снежном вихре по дороге, и они сверкали, как микроскопические бриллианты в свете прихожей. За его спиной угадывалась тёмная лестничная клетка, холодная и безликая, а здесь, за его спиной, — жизнь: тёплый свет абажура, музыка, доносящаяся из комнаты. Он отступил на шаг, жестом приглашая войти, и этот жест был больше, чем просто «проходи». Это было приглашение в его мир, в его тишину, в его тепло. Антон переступил порог, и дверь закрылась, разом отделив их от всего остального мира. Саша протянул руку, чтобы помочь снять пальто, и его пальцы на мгновение коснулись запястья Тяночкина. Это было мимолётное прикосновение, но в нём было всё: и «я рад тебя видеть», и «как я скучал», и «обними меня, прошу». — Чай будешь? — робко спросил Саша, провожая Антона на кухню. —Из твоих рук хоть яд, радость моя, — широко улыбнувшись, ответил Антон и прижался со всей силой к Собакину, уткнувшись носом в его шею. —Люблю тебя, — прошептал на ухо Собакин, обжигая ухо Тяночкина горячим дыханием. —И я тебя, — ответил Антон и отцепился, проходя к столу. —Я тут не готовил ещё ничего, извини. —Дурак? Сейчас закажу, не переживай. Антон быстро достал телефон из кармана и зашёл в приложение,чтобы заказать еду через доставку. Обсудив то, что они оба будут есть, он быстро нажал кнопку и положил телефон на стол, продолжая сверлить взглядом Собакина. Их чувство было не пламенем, что опаляет и испепеляет, а ровным, глубоким теплом, идущим из самой сердцевины. Они находились в одном поле притяжения, где тишина между ними была громче любых слов. Взгляд, брошенный через комнату, содержал целый диалог: —Ты здесь? —Я здесь. И этого было достаточно.Между ними существовало полное, почти физическое ощущение понимания. Не нужно было подбирать слова, оправдываться или казаться кем-то. Можно было просто быть — уставшим, растерянным, смешным — и встречать не оценку, а понимание. «Я тоже такой. Я с тобой». Их связь была тихой гаванью. В мире, который часто требовал быть сильным, друг для друга они могли позволить себе быть уязвимыми. Слабость одного находила опору в силе другого, и эта поддержка была взаимной, как дыхание: ты — мне, я — тебе, без счёта и напоминаний. Это было чувство дома. Не в смысле стен и мебели, а в смысле окончательного возвращения. В его присутствии всё вставало на свои места, суета умолкала, и возникало простое, кристально ясное ощущение: «Вот он. Мой человек». И в глазах другого читалось ровно то же самое — безмолвное, но абсолютно уверенное подтверждение: «Да. Это ты». Поужинав, они ушли в спальню. Улёгшись на кровать, они развернулись друг к другу, лёжа максимально близко и глядя друг другу в глаза. В миг Собакин уже сидел верхом на Антоне, вдавив его руки в кровать. Возбуждение охватило всё тело обоих парней настолько, что Саша уже не имел сил сдерживаться. Первый секс в его жизни должен был пройти идеально, поэтому он планировал это достаточно долго, держа в тайне от Антона, зная, что тот вряд ли откажется. Саша отпустил руки Антона, и тот без сопротивления оставил их на том же месте, отдав всё дальнейшее на волю Собакина. Тот, в свою очередь, медлить не стал и запустил руки под растянутую футболку, поддевая её, чтобы снять с Антона. Дальше на очереди были спортивные штаны, которые тоже ему дал Собакин. Он быстро развязал их и, поддев вместе с трусами, снял, спускаясь ниже. Выкинув оба предмета одежды, он лицезрел прекрасную картину: голый Антон, даже не пытающийся сопротивляться и полностью ему отдавшийся. Собакин быстро стянул с себя майку и, приблизившись губами к члену Антона, облизал его от основания до головки, а затем полностью взял в рот. Антон хоть и был готов к такому повороту, но его стон всё равно заполнил комнату оглушительным эхом. Закончив стимулировать член, Собакин навис над Антоном и коротко спросил: —Сверху или снизу? —Снизу. Вняв ответу,Саша аккуратно перевернул Антона на живот. Сняв с себя остатки одежды, он достал из тумбочки лубрикант и смазал член, а следом — пальцы. Заранее зная, что Антона придётся готовить, он прочитал несколько раз, как это делается, и принялся за работу. Сначала он ввёл один палец. От боли Антон подогнул под себя колени, но потом вернулся в прежнее положение, выставив себя в идеальную позу. Позже пошёл второй палец, который уже не отозвался такой болью. Собакин поводил внутри пальцами и, нащупав точку, от которой Антон изогнулся и тихо промычал, понял, что пора. Прижавшись максимально близко, он вошёл в него. Громкий и оглушительный стон раздался на всю квартиру, и Собакину показалось, что его слышал весь дом. Постепенно ускоряя темп,он старался идеально давить на простату, чтобы чаще слышать стоны, от которых в сердце становилось всё жарче. Увидев, что Антон уже сам прилагает усилия, понял, что может доверить управление ему. Он лёг на кровать и, встретившись с вопросительным взглядом Антона, жестом показал, что тот может сам руководить процессом. Тяночкин, в свою очередь, медлить не стал, садясь с каждым разом всё быстрее и быстрее, уже не стараясь сдерживать стоны. Последний из них показался почти криком, и белая жидкость выплеснулась на рельефное тело Саши. Ещё немного — и Собакин сам кончил. Они оба лежали на кровати в той же позе, что и до начала, и тяжело дышали, глядя друг на друга. Уже через минуту Собакин крепко спал. наутро блондин проснулся один. Подумав, что Тяночкин, скорее всего, на кухне, он спокойно потянулся за оставленным на тумбочке телефоном. На экране светились часы, сообщающие, что уже одиннадцать часов утра, и дата: тридцать первое декабря. Сначала был лишь бездушный прямоугольник света в ладони. Уведомление. Имя. Улыбка, ещё не стёртая с губ, лёгкая мысль: «Наверное, опять шлёт свои бессмысленные приколы». Палец скользнул по стеклу,открывая бездну. Строчки были короткими,рублеными, будто высеченными на камне холодной рукой. Не предложения, а приговоры. Каждое слово — отдельный удар, от которого сперва не больно, а только тихо и странно. «Я не могу». «Это ошибка». «Прости». «Не ищи меня». Сознание, как заигравшая пластинка, заскрипело на одном месте: «Это не то. Это не мне». Оно пыталось переставить слова, найти в них потаённый смысл, шифр, который нужно разгадать, чтобы всё вернулось на круги своя. Но буквы были чёрными и плоскими. Они не хотели играть. Они просто лежали, как камни на могиле. А потом… потом пришло Оно. Осознание. Не звук,а его полная противоположность — оглушительная, всепоглощающая тишина, в которой рухнул весь мир. Не боль, а физическое ощущение пустоты в груди, будто ветер гуляет насквозь, вымораживая душу. Сердце не заколотилось в панике — оно, кажется, просто остановилось, замерло в немом вопросе. И следом— волна. Первая из многих. Терзание. Оно пришло не с криком,а с леденящим шепотом, который полз изнутри, заполняя все уголки сознания. «Он ушёл. Его больше нет. Он не пришлёт смешной мем. Он не соскучится. Он не вернётся». Воздух вдруг стал густым и вязким,его невозможно было вдохнуть полной грудью. Горло сжал тугой, горячий ком, и по лицу, ещё не осознавшему своего горя, покатились первые предательские слёзы — невыплаканные, солёные, жгущие щёки. Руки сами потянулись написать ответ,набрать номер, найти, вернуть, крикнуть: «Подожди!» Но пальцы онемели, повинуясь страшной истине: кричать было некуда. Связь оборвана. Мост сожжён. На том конце провода — лишь безжизненный сигнал «абонент недоступен». И тогда душа начала метаться в клетке из рёбер,биться о стены, рвать себя в клочья. Вина — острая и ядовитая: «Что я сделал не так? Где недолюбил? Где проглядел?». Гнев — бессильный и яростный: «Как он мог? Без слов, без объяснений, просто стереть меня из своей жизни?». Страх — холодный и липкий: «Как я теперь буду без него? В этом мире, который резко стал таким огромным и пустынным?». Он перечитывал сообщение снова и снова,выискивая в каждом знаке препинания хоть крупицу боли, равную его собственной, хоть намёк на сожаление, на сомнение. Но находил лишь ледяную чёткость решения. И мир вокруг померк.Звуки стали приглушёнными, цвета потускнели. Комната, ещё несколько минут назад бывшая уютным гнёздышком, превратилась в склеп, где каждый предмет кричал об отсутствии. Вот его чашка на столе. А вот — тишина в телефоне, которая теперь будет самым громким звуком в жизни. Это было не просто горе.Это было падение в бездну. Полное и окончательное понимание, что вчерашнее счастье стало призраком, а завтрашнего дня — не будет. Осталось только одно: бесконечное, щемящее, всепоглощающее Сейчас, в котором нет ничего, кроме боли и вопроса, оставшегося висеть в пустоте: «Почему?» стекло, извините. Люблю вас,!