Расскажи мне о любви.

За окном творилась белая, бездушная красота. Снегопад, который в детских книжках называют волшебным, здесь, в четырех стенах тихой квартиры, был лишь фоном для тоски. Каждая снежинка, медленно и обреченно падающая в свете фонарей, казалась похоронной пудрой, усыпавшей мир. Они кружились в немом танце, безучастные и холодные, под аккомпанемент воющего ветра. Из телевизора лился натянуто-бодрый смех, яркие вспышки салютов и поздравительные речи. Картинка казалась чужой и неуместной. Конфетти на экране выглядело как пестрое конфетти на могиле. Ровно в полночь бой курантов отозвался в тишине не началом чего-то нового, а гулким эхом конца. Звон бокалов, доносящийся от соседей, был похож на звон разбитого стекла — того самого, что осталось от их общих планов, мечтаний, «навсегда». Тишина после боя курантов была оглушительной. Она давила на виски, наваливалась на грудь холодной плитой. Внутри была лишь пустота, густая и липкая, как смола. Мысли, от которых все эти недели пытался убежать, наконец настигли, загнав в угол собственной квартиры. Они жужжали роем: слова, сказанные и несказанные, взгляды, улыбки, а потом — захлопнутая дверь и молчание. Рука сама потянулась к старой бритве в ящике стола. Холод металла на коже был единственным ощущением, которое пробивалось сквозь онемение. Он был конкретным, реальным, острым. В этом мире, плывущем в слепой пелене снега и фальшивых улыбок, только эта боль могла стать точкой опоры. Острый, четкий, почти хирургический взрыв боли на запястье. И следом — странное, пугающее облегчение. Ярко-алая капля проступила на коже, такая живая, такая настоящая на фоне мертвенной бледности. Она была доказательством — да, я еще чувствую. Я еще здесь. Внутренняя боль, разрывающая на части, нашла, наконец, выход, материализовалась в этой тонкой, точной линии. За этим первым жестом последовал второй, третий… Каждая полоска была молчаливым криком, который никто не слышал. Искусство из шрамов по мотивам разбитого сердца. Снег за окном все падал, заваливая все вокруг, заваливая и надежду на то, что когда-нибудь эта боль уйдет. А Саша сидел в кресле, смотрел на игру актеров с экрана и на алые дорожки на своей коже, и понимал, что Новый год начался. Но для него ничего не началось. Он остался в том старом, где было больно, а теперь стало еще и одиноко. --- Зимние каникулы растянулись в бесконечную, серую мглу. Дни, которые у других наполнены смехом, глинтвейном и гирляндами, здесь, внутри, были похожи на один долгий, нескончаемый вечер понедельника. Время потеряло смысл. Проснуться в два часа дня, увидеть за окном сумеречный свет, уже угасающий, — и понять, что день прожит зря. Опять. Телефон стал орудием пытки. Пальцы сами набирали его номер, прокручивали историю переписки. А потом новая попытка: «С Новым годом…» Отправлено. Ответа нет. «Как ты?». Тишина. Каждое сообщение — это прыжок в пропасть с надеждой, что внизу окажется сетка. Но внизу лишь бесконечная тёмная бездна и пучина страданий. Унизительная, разъедающая надежда, что вот сейчас, сию секунду, телефон завибрирует. Но он молчал. И это молчание было громче любого слова или уведомления. Молчаливое расставание — это не разрыв. Это исчезновение. Это когда мир рушится без звука, как подточенное дерево. Ты остаешься на пепелище и ищешь причины, роешься в каждой фразе, каждом взгляде, как в пепле, пытаясь найти хоть один уголек, который подскажет: «вот, здесь я ошибся». Но там ничего нет. Только пепел собственной неадекватности, чувство, что ты был настолько ничтожен, что даже объяснения твоей ошибки не заслужили. Ты не человек, ты — ошибка, которую тихо стерли с черновика чужой жизни. Боль от этого становилась физической, давящей на глаза, сжимающей горло. И тогда наступал момент, когда нужно было сделать хоть что-то, чтобы остановить эту внутреннюю бурю. Холод лезвия на коже был якорем. Резкая, чистая боль, за которой следовало облегчение. Алые капли на коже были хоть каким-то доказательством чувств — боль, теперь ее видно, теперь она не абстрактна. Шрамы на запястье сплетались в молчаливый дневник отчаяния, который никто не прочтет. А потом был вечер, когда тишина и чувство собственной ненужности достигли пика. Рука сама потянулась к аптечке. Горсть таблеток, стакан воды, которая показалась ледяной, — не как крик о помощи, а как тихое, логичное решение. Желание просто перестать существовать, выключить этот белый шум. Но тело предало. Оно не захотело умирать. Оно ответило тошнотой, головокружением, адской слабостью. Не героическая попытка ухода, а жалкое, унизительное отравление. Лежать на холодном кафеле в ванной, трясясь, и понимать, что ты даже этого не можешь сделать правильно. Ты не смог удержать человека, не смог справиться с болью, и даже умереть у тебя не вышло. Просто еще один провал в длинной череде. И теперь, когда каникулы подходят к концу, мир за окном все так же покрыт снегом, но он не чистый, он грязный и утоптанный. А внутри — все та же пустота, лишь приправленная стыдом за свою слабость и горьким осознанием: даже твое исчезновение осталось бы незамеченным. Новый год наступил, но ты застрял в том самом дне, когда он последний раз вышел из двери, даже, наверное, не оглянувшись. Выходить на учёбу совсем не хотелось. Из желаний было только попытаться снова, попробовать на вкус очередную горсть таблеток, только в этот раз в разы больше. Хотелось лишь исчезнуть из памяти всех людей, которые когда-либо знали Собакина. За окном еще темно, густая, бархатная темень, которую не в силах пробить даже уличный фонарь. Первый звук — это всегда резкая, бездушная вибрация будильника в телефоне, разрывающая сон словно ножом. Рука, тяжелая от сна, тычется к тумбочке, тыкает в экран, и наступает тишина, еще более оглушительная. Тепло кровати — это ловушка. За бортом одеяла мир ледяной, воздух в комнате колкий, промозглый. Мысль о том, чтобы высунуть ногу и встать, кажется предательством по отношению к собственному телу. Еще пять минут. Всегда еще пять минут, украденных у мира. Но встать все равно приходится. Пол ледяной, даже в носках. Движения сонные, механические. В ванной щиплет глаза яркий свет. Брызги ледяной воды на лицо — шоковая терапия, которая должна прогнать остатки сна, но чаще просто заставляет содрогнуться. В зеркале — отражение с помятыми следами на щеке от подушки и пустым, еще не проснувшимся взглядом. На кухне ритуал с кофе. Включение чайника — самый громкий утренний звук. Пока он закипает, взгляд устремляется в окно. Где-то вдалеке мелькает свет фар машин. Город уже проснулся и кипел жизнью. Проверка рюкзака: конспекты, ноутбук, зарядка. Ключи. Глубокий вдох перед выходом. И вот — открывается дверь подъезда. Первый удар зимнего воздуха — резкий, обжигающе-холодный, от которого перехватывает дыхание. Он мгновенно щиплет щеки и заставляет глаза слезиться. Под ногами хрустит снег. Изо рта вырываются клубы пара. Голова опущена, руки засунуты в карманы поглубже. В ушах — наушники с лекцией, чтобы заглушить утреннюю тишину и собственные мысли. Собакин шёл по тем улицам, где свет в окнах зажигается лишь в единичных квартирах, такой же одинокий путник, как и он. Войдя в фойе, где голоса эхом отражались от стен, а свет из огромной люстры под самым потолком освещал весь холл, Собакин завидел вдалеке знакомый силуэт. Он быстро протёр глаза, и остатки сна, которые крепко держались в нем даже в зимнюю стужу, резко прошли, и он мигом ринулся к родным до боли очертаниям. Была маленькая надежда, что вот сейчас ему удастся поговорить и решить все раз и навсегда. Больно было не от того, что они расстались, больно было от того, что это все произошло молча, в тишине, давящей на виски. Саша быстро подбежал, раздвигая на своём пути толпы народу. Кто-то в спину прокричал, что тот умалишенный, кто-то — что он идиот. Независимо от названий, суть оставалась той же, и отрицать, что это идеально описывало его, — глупо. — Антон! — запыхавшись, кладя руку на плечо, чуть ли не крича, позвал Саша. Антон мигом развернулся,слегка содрогнувшись от неожиданности, и удивлённо покосился на Сашу. —Иди отсюда. — скинув руку Собакина с плеча, ответил Тяночкин. Тот молча уставился на него и не мог промолвить ни слова от шока. —Иди, блять, отсюда. Тебе повторить? — прошипел на него Антон. —Нет. Не повторяй. — Саша мигом схватил того за руку и увёл сквозь толпу в самый дальний угол холла, в который свет еле попадал, а уж людей там и подавно не было. — Ублюдок! — прокричал Саша. — Думаешь, тебе просто так можно брать и сваливать, оставляя меня одного? —Ты не поймёшь меня никогда. —Уверен? — Саша резко вздернул рукав кофты и обнажил свежие порезы на коже. Они были настолько глубокими, что здоровый человек пошёл бы в больницу и зашил их. От изумления у Антона слегкаотвисла челюсть, но он быстро собрался и вернулся к прежнему состоянию. —Мы — ошибка. — холодно отрезал Антон и чуть было не развернулся уходить, но Саша схватил его за руку и прижал к стене. Собрав все оставшиеся силы в кулак, он ударил со всей мощью, которая у него была, по лицу Тяночкина. От резкого удара тот скатился по стене на землю, а Саша, в свою очередь, медлить не стал и продолжил бить того у стены. В ход шли и руки, и ноги. Он даже не чувствовал боли в руках или ногах. Он просто бил. Бил со всей силой, что у него осталась после этих отвратительных выходных. Когда он заметил, что Антон перестал активно отмахиваться от нападок, он остановился и посмотрел на жалкую картину: Тяночкин сидел на полу, поджав колени к груди, обнимая их руками и понуро опустив голову; лицо было разбито, в большом количестве ссадин, нос кровоточил и, кажется, был сломан, судя по его внешнему виду. Антон поднял голову на Собакина и с щенячьей тоской посмотрел на Сашу. Единственное, что он мог сказать сейчас: — Прости, радость моя. Я люблю тебя, но я болен и отравляю этим жизнь тебе. — с глубокой грустью и болью в глазах устало процедил Тяночкин. —Когда ты выйдешь из больницы, и мы ещё раз увидимся, я объясню тебе, что я жрал кучи таблеток, чтобы сдохнуть, не потому что ты, сукин сын, отравлял мне жизнь, а потому что я люблю тебя, и ты — единственное, что давало смысл в моей жизни. —Прости. — последнее, что сказал Антон, и отключился. Саша даже не стал никого звать и просто ушёл из закутка, отправившись в аудиторию на предстоящую пару. Антона нашли на полу уборщицы. Увидев юношу в таком состоянии, они быстро вызвали скорую. На происшествие собралась толпой вся вузовская публика, у которой в тот момент была перемена/окно. Тяночкин был популярен, и немало людей знало его как того ещё забияку, так что видеть, как его избитым увозят на карете скорой помощи, — это явно больше чем шок.