Из записей Ника о новом месте жительства, поселенцах, и Норе.
27 августа 2025 г., 00:52
С чего же мне начать? Я конечно скучаю по моему столу, на котором царит вечный хаос, по тихо жужжащему настольному вентилятору, по бормотанию Элли под нос, по тому, как нервно клацают по клавишам машинки её чуть подрагивающие пальцы… На новом месте слишком стерильно. Чёрт, не могу поверить, что сам это говорю, но мне нехватает моего творческого бардака. Нора поручилась принести мне один из самых лучших, не тронутых временем (и откуда она их только откопала?) дубовых письменных столов, провела к моему дому электричество, и теперь тут светлее, чем в Даймонд-Сити в полдень.
Что ж… Женщина-ураган. Жалею ли я о знакомстве с ней?
Нет. Даже если бы захотел соврать себе, не смог бы. Она появилась в моей жизни так, как и положено героям — внезапно, без приглашения и с чёртовой пушкой в руках, в итоге оставив после себя только отголоски прежнего меня.
В тот злополучный день я не ожидал, что кто-то найдёт меня в том старом убежище… По крайней мере, живым. Но вот, двери распахнулись, и на пороге застыла она — вся измазанная в крови, одетая в костюм жителя убежища Уолт-Тек, поверх которого натянула нелепую рейдерскую броню, которую явно стянула с чьего-то трупа.
Сейчас же я сижу в своём кресле и слушаю, как за окном медленно гудят трансформаторы. Идея — сделать в Сенкчуари тихую гавань, где каждый будет чувствовать себя в безопасности — довольно забавная мысль.
Детектив-синт, который всю жизнь ищет преступников, вдруг оказался в роли сторожа чужих надежд. Но, возможно, именно это мне и нужно. Слишком долго я жил чужой памятью, чужим голосом в голове. Я так часто ловил себя на том, что забываю: Ник Валентайн — не тот коп из прошлого. Это имя стало моим, но оно не обязано быть его копией. Может, благодаря Норе я и начну наконец жить как я сам, а не как призрак прошлого.
Хотя… если быть честным, иногда я всё ещё слышу, как старый Ник ворчит у меня в голове. И знаете, что он говорит?
«Ты всё ещё не научился жить без работы, приятель».
Иногда я думаю, что Нора сама не понимает, во что превратила Сенкчуари.
Вместо тихого пригорода — настоящий муравейник. Солянка из людей, синтов, наёмников, солдат и простых фермеров. Соседство, которое во внешнем мире взорвалось бы быстрее атомной бомбы. А тут… как-то держится. Потому что она держит.
Я наблюдал за тем, как она умеет разговаривать. С разными людьми она совершенно разный человек. С Престоном — спокойная и уверенная, та, кто не спорит с его вечным «ещё одно поселение нуждается в помощи», а только закатывает глаза и уже собирает рюкзак. С поселенцами — мягкая, готовая выслушать каждую жалобу, будь то тараканы в подвале или сломанный насос. С Дансом — настойчивая, но осторожная. Он долго сидел в своём углу, который Нора обустроила специально для него; молчал днями… не понимая, почему она не дала Братству его казнить.
Ежедневно в его почтовом ящике появлялись новые книги и газеты, а ещё Нора постоянно носила ему еду… А иногда просто садилась на ступеньки и говорила о чём-то нейтральном. И в конце концов — он поддался. Нехотя конечно, не веря, но вновь решил дать шанс этому жестокому миру.
А вот с Робертом Маккриди у неё всё было совсем иначе.
Я видел, как это начиналось — в случайный вторник она привела с собой наёмника, всего вытканного из сарказма и сухих шуточек, вроде ржавой брони, которую он натянул на себя в детстве и так и не снял. Она смеялась с ним, спорила, вытаскивала на разговоры, и постепенно между ними завязалось что-то… настоящее.
Не то чтобы они сами в этом сразу признались. Но стоило ему пройти мимо, как её взгляд цеплялся за его фигуру, и она вдруг забывала всё, чем была занята. Даже со мной, с НИКОМ ВАЛЕНТАЙНОМ, бывало, кидала расследование на полуслове, лишь бы догнать этого хмурого стрелка.
Как-то раз Маккриди проходил мимо нашего импровизированного офиса, и Нора, едва его завидев с окна, сорвалась с места, будто за ней гнался коготь смерти. Я только успел прикурить сигарету, как её уже и след простыл. Роб, конечно, обернулся, увидел меня и улыбнулся своей фирменной ухмылкой.
— Забыл взять для тебя банку машинного масла, детектив. Ты уж не сердись.
Что ж, чувство юмора у парня есть. И пусть он скрывает свои страхи за язвительными коментариями, я видел, как он на неё смотрит. Не как на начальницу, не как на очередного клиента. По-настоящему. Так смотрят редко. Так смотрят те, кто боится потерять.
Знаете, иногда я думаю, что в старом мире она стала бы адвокатом, или врачом, или учителем — кем-то, кто каждый день вытаскивает других из ямы. Но в новом мире у неё нет выбора. Она — спасатель для всех и каждого. Престон не успевает открыть рот, как она уже на ногах и готова спасать очередное поселение. Удивительно, как человек может столько отдавать и не развалиться. Я, конечно, синт. У меня сердце — это насос и провода. Но если бы оно было настоящим — я бы, наверное, тоже отдал его ей…
… Ночь в Сэнкчуари всегда особенная. Днём — шум, стук молотков, крики, ссоры из-за распределения пайков. А ночью всё это затихает, и остаётся только тихое жужжание генераторов и шорох ветра, цепляющегося за остатки довоенных крыш.
Я шёл по дорожке, собираясь заглянуть в мастерскую, когда услышал приглушённые голоса. Узнать их было нетрудно — Нора и Маккриди. Они сидели у костра, и даже отсюда я видел, как она чуть склонилась к нему, как будто боялась упустить каждое его слово.
— …я не знаю, Нора, — говорил он, нервно ковыряя палкой в земле. — Я ведь наёмник. Я не герой, не лидер. Я просто делаю свою работу.
— А я, думаешь, кто? — усмехнулась она. — Домохозяйка из прошлого, мать, которая потеряла сына, жена, которую лишили мужа. Не думаю, что в моём резюме есть пункт «спаситель Содружества». Можно просто одним словом — неудачница.
Он посмотрел на неё долго, слишком долго для наёмника, привыкшего смотреть на мир только через мушку винтовки.
— Всё равно. Ты лучше меня. Сильнее.
Она протянула руку и положила ему на плечо.
— Тогда держись за меня. Мы со всем справимся.
Я стоял в тени и не решился подойти ближе. Подслушивать вроде бы нехорошо, но в этом мире у всех уши нараспашку, а личные тайны — роскошь.
И знаете, глядя на них, я вдруг вспомнил Дженнифер. Её улыбку, её смех, её руки, пахнущие чернилами и розовым мылом. Мы планировали свадьбу, спорили о цвете скатертей… и всё это смыло одной пулей Эдди Уинтера.
Я слишком хорошо знаю, что значит потерять то, ради чего живёшь. И Нора знает. Институт забрал у неё Нейта. Я видел блеск в её глазах, когда она впервые произнесла его имя. И конечно гнев, который ничем не потушить.
Но сейчас, рядом с Маккриди, она выглядела не воином, не мстительницей, а женщиной, которой снова дали шанс чувствовать себя живой.
Я не испытываю ревности. Я слишком стар, чтобы позволять себе такие слабости, и слишком не человек, чтобы тешить себя иллюзиями. Но если бы у меня была возможность… я бы пожелал им счастья. Настоящего. Потому что кто-то в этом мире должен его получить.
В ту ночь я вновь втянул дым сигареты, посмотрел на звёзды и прошептал едва слышно:
— Дженнифер, если ты где-то там, пусть хотя бы у неё получится.
***
А знаете, кто ещё часто маячит передо мной в этой истории? Пайпер Райт. Девчонка, которой будто вкололи лишнюю дозу цинизма при рождении. Сначала я думал: ну и что все в ней нашли? Шумная, колкая, вечно носит блокнот, будто это её оружие против всего мира. Но потом понял — так и есть. Она действительно воюет. Только не пулей и не ножом, а словами. Со мной у неё всегда было… ровно. Мы оба собачимся с преступниками, я в переулках, она — на страницах «Общественных событий». Но назвать это дружбой… хм, слишком сильное слово. Мы уважали друг друга, иногда помогали, иногда раздражали. И я думал, что этого хватит. А вот с Норой всё было иначе. Сначала — это была катастрофа. Выжившая, со всей своей прямотой, и Пайпер, со всей своей подозрительностью. Обе — упрямые, обе — с характером. Любой другой союз закончился бы дракой за место у костра. Но эти двое… они нашли общий язык. Не сразу, конечно же. А потом — как-то вышло. Пайпер впервые по-настоящему рассмеялась рядом с ней, и я подумал: «Ну вот, оттаяла». Теперь они сидят вечерами, спорят о статье, о том, стоит ли писать правду в лоб, если она ранит, или иногда стоит приукрасить, чтобы люди не теряли надежду. Пайпер — всегда за правду. Нора — за надежду. И оба их подхода чертовски верны. Я ловлю себя на мысли, что когда Пайпер рядом с ней, она становится мягче. По-прежнему язвительная, по-прежнему прямая, но уже не одиночка. Она не доверяет людям. Иногда они напоминают мне моих напарников в старом отделе. Один коп бежит с пистолетом вперёд, другой — прикрывает и шутит, чтоб не умереть от страха. И если честно… мне нравится, что у Норы есть такая подруга. В этом мире женская дружба не всегда выдерживает огонь и радиацию. А их — выдержала. Кстати, о дружбе. Если я — ржавый, скрипучий шкаф с секретами, то Джон Хэнкок — салют, взрывающийся прямо над твоей головой. Мы с ним будто созданы, чтобы подбешивать друг друга, но в то же время питать друг к другу уважение. Он появляется в Сэнкчуари так, как умеет только он: шумно, с бутылкой чего-то подозрительного в руках и парой неприличных шуток в придачу. Местные уже привыкли, что мэр Добрососедства может запросто сесть у костра с простыми поселенцами, подлить им выпивки и завести разговор про жизнь. Впрочем, разговоры его всегда заканчиваются либо песней, либо стрельбой в воздух. Частенько он заглядывает и ко мне. «Поиграть на нервах детективу» — так он это называет. Заходит, валится в кресло, стягивает шляпу, смотрит на меня своими чёрными бездонными глазами и начинает: — Ну что, железяка, поведаю-ка я тебе пару историй за недельку… И дальше часами рассказывает обо всём подряд: про нового торговца в Добрососедстве, про какую-то драку, про то, как сам едва не влип в перестрелку — и всё это с таким задором, что я, честное слово, забываю, что у меня внутри провода, а не нервы. Мы разные. Я — коп, он — вольный стрелок. Я ищу истину в деталях, он — удовольствие в хаосе. Но, наверное, именно поэтому мы ладим. Я умею слушать, он умеет говорить. А ещё, он один из немногих, кто никогда не спрашивал меня, что значит быть синтом. Для него я — просто Ник. И это, знаете, дорогого стоит. Иногда он подшучивает над Норой: мол, «Никки — слишком скучный сосед, давай-ка я его развеселю для тебя?». Но я замечаю, что он уважает её не меньше меня. Уважает не за слова, а за поступки. Когда Нора вытаскивает очередное поселение из беды, Хэнкок, вернувшись к нам, обычно кидает мне взгляд и бурчит: — Чёрт, Валентайн. Эта женщина делает за нас обоих больше, чем мы за всю жизнь. И, пожалуй, с этим трудно поспорить. — Знаешь, Ник, — протянул Хэнкок, разливая нам по кружке какое-то ядреное пойло, — Свобода — она как винт. Крутанул — и мир сразу ярче. Никто тебе не указ, никто не хозяин. Я затянулся сигаретой, посмотрел на него сквозь дым. — А потом этот мир делает сальто, и ты просыпаешься мордой в грязи. Отличная философия, Джон. Запишем в учебник по саморазрушению. Он расхохотался так, что чуть не опрокинул кружку. — Вот за это я тебя и люблю, детектив. Ты вечно воду холодную льёшь на мои гениальные мысли. Я усмехнулся краем губ и мы замолчали на пару секунд. Хэнкок глотнул из кружки и, кивнув в сторону домов, пробормотал: — Ладно. Но знаешь что? Эта женщина — Нора — она ведь тоже крутит винт. Только не себе, а всем вокруг. И, черт подери, мир с ней правда становится ярче. Я сделал вид, что не заметил, как в его голосе исчезла бравада. Только молча стряхнул пепел в банку. Иногда и мэры Добрососедства бывают честны.***
Я привык к тому, что Сэнкчуари живёт своей суетой. Шум молотков, запах расплавленного металла, собаки, лающие на каждую тень. Но на этой неделе всё было иначе. Люди будто чего-то ждали, и это «что-то» росло прямо у меня на глазах, хотя я долго делал вид, что не замечаю. В самом дальнем углу поселения появились странные платформы, кабели, которые тянулись, как паутина, и целая гряда генераторов. Сначала я подумал — ещё одна безумная задумка Стурджеса. Но уж больно подолгу он крутился возле этих конструкций, словно мастер, получивший в руки схему вечного двигателя. Гарви ходил вокруг да около кругами, и не находил себе места. Даже Данс, вечно угрюмый и сдержанный, подолгу разглядывал с окна сооружение с неподдельным интересом. А я? Я сидел в своём кресле, курил, делал заметки, и ждал, пока Нора сама выложит карты на стол. И вот — догадки подтвердились. Телепорт. Прямо в Институт. Слух прошёл по Содружеству быстрее радиосигнала. Люди шептались, будто о чём-то запретном. Те, кто всю жизнь боялся даже произносить это слово, теперь смотрели на минитменов так, словно они решили бросить вызов самому чёрту. И знаете что? Они были правы. В тот день я увидел её в дверях моего кабинета. Она стояла так, будто всё уже решено, и ей осталось только озвучить приговор. Улыбка усталая, но глаза горели. — Ну что, детектив, — сказала она с тем самым шутливым тоном, который у неё бывает, когда страшно, но отступать не собирается, — пошли, наподдадим Институту? Сигарета дотлела у меня в пальцах. Я выкинул её в банку, встал, поправил плащ. — Ты ведь понимаешь, что это не просто очередное дело, Нора? — спросил я. Она чуть склонила голову. — Я понимаю. И именно поэтому ты нужен мне рядом. И в тот момент я понял: выбора у меня нет. Я шёл за ней не потому, что верил в победу. И даже не из-за долга. Я шёл потому, что слишком хорошо знаю, что значит идти одному. Её сын оказался тем самым Отцом, руководителем Института. Для кого-то это был бы конец. Для неё — очередной поворот в расследовании. Она не сломалась и шла до конца. А я… Я всего лишь её напарник в плаще и с потрёпанной памятью чужого человека. Но если уж мне суждено завершить это дело, то только рядом с ней. И в своём журнале я бы написал так: «Каждый коп рано или поздно сталкивается с делом, которое не сводится к уликам и протоколам. Оно — личное. И тогда ты решаешь: либо опустить глаза, либо идти до конца. Она выбрала второе. А я — пошёл за ней».***
Вечер опускался на Содружество, как старое одеяло, пропахшее гарью и радиацией. Я стоял на крыше «Тринити-Тауэр» и смотрел вниз, туда, где когда-то был Институт. Теперь там зиял кратер. Каменные стены, почерневшие от жара, клубы ядовитого тумана. Город сам пытался переварить смерть, но у него пока плохо выходило. У самой кромки маячили двое в силовой броне. Оба — чужие среди этого радиоактивного хаоса. Данс — сосредоточенный, уверенный в себе, словно это событие пробудило в нём нечто, что давно ждало своего часа. Пусть он был там не от лица Братства, но ему это явно было нужно. И рядом Нора — в своей трофейной броне с изображением «Ядер-Колы». Выглядело это почти комично, если бы не было так мрачно: словно сама реклама из довоенного времени вышла, чтобы напомнить всем — даже прошлое способно дать отпор врагам из настоящего. Что они там искали, я и сам не знал. Может, обломки, может, ответы. А может, прощение?.. С высоты башни вся эта картина казалась чертовски правильной: женщина, что прошла через ад, и солдат, что узнал, что вся его осознанная жизнь — ложь, — вдвоём против руин мира. — Красота, а? — пробормотал Хэнкок рядом, свесив ноги с края крыши. Его голос звучал почти задумчиво, пока он не прищурился. А потом глаза у него округлились так, будто он увидел призрака. — Эй, Валентайн… — протянул он и ткнул пальцем в сторону горизонта. — А разве «Конститюшн» обычно не торчит носом из дома на втором этаже?.. Я перевёл взгляд — и чуть не выронил сигарету. Корабль с дурацкими турбинами теперь красовался на сорок пятом этаже небоскрёба, покосившись так, будто сам не верил, что там оказался. Мы переглянулись, молча. Потом оба выдохнули почти одновременно: — Ох уж эти дети в наши дни… И, знаете, впервые за долгое время, я позволил себе усмехнуться. Потому что даже в мире, где всё разрушено, кто-то всё ещё умудряется так чудить.
