Ты мой или ничей

      Знание — сила? Нет. В моём случае, знание — топь. Топь, в которую я медленно погрузился при помощи рассказа дяди. Он, собственно говоря, и погрузил. Это было не озарение, скорее — самый зловещий мрак. Сеня всё ещё оставался моим братом. Факт того, что мы вышли из одной утробы, никуда не делся. Но теперь уже нельзя было отмотать время назад, чтобы оставаться в неведении обо всей этой грязи, что решил вывалить на меня старик.       Мне страшно хотелось его ударить. Так сильно, чтобы в нокаут отправить с первого раза. Иначе, если он продолжит двигаться, я его просто прибил бы на месте. Я всегда с уважением относился к старшим, но как мне нужно было поступить теперь? Он всё ещё старый, всё ещё инвалид, всё ещё мой дядя. Кулаки чесались так, что я даже замахнулся для удара, но в последний момент сдержался, давая себе рукой по лбу, скользя раскрытой ладонью по лицу.       Это было просто выше моих сил. Я не хотел знать всей этой мерзости. Не хотел, но теперь против воли знал. Если я пойду с повинной к отцу, как того хочет Сеня, это станет ещё одним непоправимым ударом по альфе. Возможно, самым болезненным. После потери истинной пары, после осознания факта, что вторую твою омегу просто использовали. Что может быть хуже, чем это? К тому же, это сделал родной брат. Поступил, как грязная помойная крыса. Хуже могло быть разве только то, что твой единственный и любимый сын уходит из семьи к другому твоему сыну. Сеня был и его сыном тоже! Отец растил его с пелёнок. Да, возможно, не самыми гуманными методами, но он заботился о нем. И о старом старшем брате тоже заботился вполсилы, о помощи старику никогда не забывал.       И я всегда был рядом с младшим, компенсируя своей любовью «недолюбленность» со стороны отца. И неосознанно это делал, а просто интуитивно. Это сглаживало все углы, а что теперь? Я стал яблоком раздора. И должен был сделать выбор в чью-то пользу. Остаться всем вместе в хороших отношениях уже не получится. Осознание этого убивало. Сгорало синем пламенем всё, что я считал чем-то сакральным. Моя семья оказалась больной на всю голову. Во всех смыслах этого слова. И я был ничем не лучше, когда вступил в эти запретные отношения. Кто я такой, чтобы судить старших? Кто я такой, чтобы быть судьей отца или Толика? Всего лишь не смыслящий ребенок. Яйца курицу не учат? Или это уже неактуально, и очень даже учат? А Сеня? Что мне теперь делать с этой информацией? Почему груз ответственности Толик так безразлично скинул на мои плечи? Мой младший брат не заслуживал того, чтобы знать всю эту грязь. Всю эту мерзость, которую вокруг него плели взрослые люди, альфы в годах и годами. Да что там! Всю его короткую жизнь. Словно обиженные дети, рвали на части понравившуюся игрушку. Сеня от знания этой информации ничего не выигрывал. Так что я пришел к выводу, что эта эстафета вскрытых гнойников так и остановиться на мне. Я унесу эту тайну с собой в могилу, если, конечно, кто-то ещё из них не захочет почесать свой длинный язык.       Мне категорически захотелось отказаться от старого вояки, которому я так усердно, от чистого сердца помогал всё это время. Он не заслуживал моей помощи. Он не заслужил и помощи моего отца. Да, он был сломан, но он прекрасно понимал, что натворил. И наказания за все свои злодеяния не понёс. Он сбежал, как трус. И самый ужас заключался в том, что не ощущалось того, что Толик раскаялся. Да, он просто разделил со мной груз своей вины, что тянул его на дно, чтобы не одному ему было плохо. Чтобы ещё хоть кто-то из Гришаевых страдал. И выбор пал на меня. Скорее всего, даже не случайно, а осознанно. Что ему мешало за столько времени сказать Сене правду? Страх увидеть отвращение в глазах собственного ребенка? После таких признаний трудно полюбить. Проникнуться его историей. Почти нереально. Потому что Толик здесь однозначно не был жертвой, хоть и старательно пытался втиснуться в эту шкуру, которая на него не лезла. Но я ему не верил. Тупость не была мне свойственна. Наивность тоже.       Мне хотелось тут же покинуть этот дом, в момент ставший ещё более мерзким. Уйти прямо сейчас и навсегда, но я был реалистом и понимал, что мне нужно дождаться свободного рейса или перекупить чей-нибудь билет, чтобы выбраться из этой глуши. Задача эта была не из простых. Либо надо было искать кого-то, кто провезёт по зимнику, чтобы не тратить время просто так. Но все из перечисленных вариантов отнимали драгоценное время, как ни крути.       И я вышел из дома дяди, растерянный и потерянный, с огромной, раздутой от мечущихся мыслей головой. С головной болью и шумом в ушах от сбивающего с ног северного ветра. Я шёл к Акиму: только он мог мне предоставить актуальную информацию, как побыстрее выдвинуться из Шойны. Меня здесь больше ничего не держало. Мне теперь было неприятно находиться в компании старого альфы, что так эгоистично поступил с моим отцом. С моей матерью… Со мной, в конце концов. Он для меня словно умер. Сгнил на глазах, превращаясь из молитвенника в мерзкого старого эгоиста, что продолжал вить из окружающих верёвки. Из моего отца. Меня. Сени… Все его положительные качества тут же стёрлись из памяти, словно их никогда и не было. Остался лишь один негатив и неприязнь. Я ушёл из этого дома, чтобы своими руками не оборвать его жалкую ничтожную жизнь. Не задушить собственными руками, как он это сделал с покойной омегой моего отца. Решил, что пусть дальше живёт, как хочет. А у меня теперь предстоял серьезный разговор с отцом, который должен был пролить свет на недостающие фрагменты в этой истории. И его ответы во многом могли повлиять на то, какой выбор я сделаю. К чему, в конечном итоге, приду. К гармонии в семье… Или к гармонии наших отношений с братом???       Теперь же я был вынужден обстоятельствами ехать домой вслед за Сеней. И от встречи с младшим альфой или избегания его же, всё зависело от одного лишь единственного разговора. Разговора с отцом.       Дорога домой должна была занять ни много ни мало целую неделю. В кармане не было ни гроша. Отец не должен был знать, что я возвращаюсь обратно. Мне нужен был эффект неожиданности. Кое-как уговорив семейку из соседнего села прихватить меня с собой до города, Аким задумчиво проводил меня взглядом до их грузовика. Зимой холод сковывал песок, и возможность обычной техники ездить по этим местам появлялась сама собой. Альфа довёз меня на своём вездеходе до соседнего посёлка, чтобы семье не доставлять неудобств. И я был ему бесконечно благодарен.       В тесной кабине сидело три человека, включая меня. Омега за рулём лет сорока пяти. Ещё не старая, но и имевшая слишком уставший вид. С огромными мешками под глазами и зализанными назад, как будто бы сальными, волосами в низкий хвост. Её огромный, толстый вязаный свитер с воротом под горло скрывал от глаз отнюдь не идеальную фигуру. Рядом, посередине, сидела маленькая омежка лет пяти — возможно, дочка, возможно, племянница. Я не знал. Да и вдаваться в подробности не хотел. Маленькая омега была так же одета в яркий тёплый вязаный костюм. Ребёнок играл в ярких пластиковых пони с длинными хвостами и гривами и абсолютно не обратил на меня никакого внимания, когда я подсел в кабину.       В отличие же от ребёнка, омега скользнула по мне слегка раздражённым взглядом и провернула ключ зажигания в замке. Очередная мать-одиночка. Таких в нашей стране было тысячи. Нет. Сотни тысяч.       — Здравствуйте. Спасибо, что согласились помочь.       Я старался быть максимально вежливым, потому что эта дама, действительно, сыграла некую роль спасителя в сложившихся обстоятельствах.       Жить рядом с Толиком мне казалось теперь абсолютно невозможным. Потому что та информация, которой я теперь владел, не оставляла мне выбора. Я чувствовал злость. Возможно, обиду за отца. Боль за свою мать. И безжалостное чувство тревоги, оттого что бросаю старика на произвол судьбы. Но он теперь хотя бы уже был более-менее самостоятельный, так что по-хорошему надо было бы отпустить ситуацию и двигаться дальше. И всё же, что-то глодало изнутри. Как будто бы я был в чём-то виноват. Извращённое чувство самоотдачи теперь мешало мне жить, и сейчас я это чувствовал как никогда остро.       — Здравствуй. Дорога будет небыстрая… — сразу предупредила меня моя попутчица. —Из-за того, что потеплело, ехать придётся максимально осторожно. Лёд, конечно, всё ещё толстый, но кто знает, что нам уготовано впереди? Бережёного бог бережёт.       Омега уверенно тронулась с места, разворачивая свой грузовик. Я в окно увидел провожающего нас взглядом Акима, помахал ему на прощание, и он мне в ответ тоже.       Постепенно Шойна скрылась из виду: пропал маяк, на котором я не был с конца ноября, и покосившиеся домики быстро затерялись в белой пелене февраля. Целый месяц я прожил без брата. Но казалось, что с момента его уезда прошла целая вечность.       Время — такая относительная вещь, оказывается. Когда чего-то ждёшь, оно неумолимо тянется, словно самая тягучая резина, не желая приближать свой конец. А когда наслаждаешься моментом, оно несётся, словно вихрь, желая как можно быстрее твои счастливые часы оставить всего лишь воспоминанием. Далеко ходить за примером не нужно было: месяцы, что мы провели с братом в идиллии, пролетели, как один миг. А этот месяц — без него — был очень и очень долгим, словно и не желал заканчиваться вообще. И вот, я был на пути к нему, но к нему ли?       Снежная пелена, затянутая на сотни километров, раздражала зрительный нерв. Полярная ночь уже отступила, но в большую часть времени всё равно было темно. Слабый жёлтый свет фар освещал небольшой участок дороги впереди. Машина качалась из стороны в сторону на неровностях. Печка работала вовсю. Ребёнок скромно играл, не смея приставать к своей матери, которая всё больше молчала, вглядываясь в пустую дорогу, где не было встречных машин. Не было жизни вообще. Я тоже не имел желания вести светские беседы. И в этом негласном молчаливом союзе мы доехали до ближайшего города.       Единственное, в чём посодействовал мне дядя, это отдал часть своих крохотных пенсионных накоплений, чтобы я мог оплатить себе билеты обратно. Старик вёл себя так, будто я не держал на него зла, хоть он и видел изменения в моём отношении к нему. Не мог не замечать. Дни до отъезда я всё больше сидел в другой комнате. Я разрывался ежеминутно на части, не зная, как мне поступить. Как найти ту саму идеальную середину, которой не было? Либо с семьёй в мире и согласии, либо с братом. Третьего варианта было не дано, и я лихорадочно думал, как мне обвести судьбу-злодейку вокруг пальца. И сколько бы не пытался накидать вариантов, в которых отец примет наши отношения, ничего не получалось. Их просто тупо не было. И я где-то глубоко внутри уже это понимал. Выбор придется сделать. Но кого? Кого я готов был обидеть? Оттолкнуть. Оставить… Отца? Сеню? Выбор не из приятных. Мерзкий и подлый, но единственный возможный в сложившейся ситуации. Если бы только отец смог принять нас обоих, но это было что-то из области фантастики… Он этого не сделает. Сгорит в гордом одиночестве, но не примет эту грязь. Эту противоестественную химию, повязавшую нас — братьев.       Я долго думал о том, знал ли отец вообще о чувствах Толика? Ведь тот их так и не озвучил, как я понял. Если нет, то мог ли я взять на себя смелость оголить чужой секрет, чтобы посвятить родителя в эту тайну? Прояснить мотивы дяди на его поступки. И что бы это дало?!       Сложно. Просто невозможно сложно. И я должен был что-то сделать. Должен был и не хотел, но мне не оставили выбора. Ни Арсений. Ни Толик. Действительно, как две капли воды, схожие. И характерами, и внешне, только старость давно стёрла всю самцовость со старика, а Сеня же, напротив, ещё не успел заматереть, ведь альфы развивались до двадцати пяти лет, в отличие от омег, которые полностью формировались к двадцати. Теперь понятны были эти повадки одни на двоих. Резкость характеров альф. Только, опять же, Толик в веру ударился и потерял свой запал. Сеня же пользовался своим преимуществом вовсю. Даже с омегами нашими одинаково подло и низко поступили. Толик жизнь отобрал. Сеня честь и невинность. Куда безобиднее поступил, чем его непризнанный отец, но и психика его не была расшатана чужой войной. Кто знает, как бы действовал Сеня, будь он на месте Толика? Даже страшно было представить.       Дороги, вокзалы, аэропорты, еда из забегаловок, бессонные ночи, полные разъедающих изнутри мыслей… Мотели, внутренняя пустота, перед неминуемой гибелью нашей семьи… Всё свалилось так резко, так неожиданно. Я метался из стороны в сторону. То проклинал себя за то, что поддался там, Сене. На его шёпот, отчаянный, повёлся, на губы, солёные от морской воды и горячие, на его признания, честные и безнадёжные. То ненавидел его с Толиком на пару, что спутали карты нам обоим. Толик — Отцу. Сеня — мне. Кто знал, как сложилась бы судьба старших, не оборви Толик жизнь истинной омеги отца? Кто знал, что было бы со мной, не спутайся я с собственным братом? Одно я знал точно — в первом варианте нас бы просто не было. Во втором — всё было куда прозаичнее. Наверное, я бы действительно женился на Олесе, но всё сложилось, как сложилось, оставалось действовать. То отчаянно хотел забыться в объятиях младшего брата. Закрыть глаза на секунду и понять, что всё страшное уже позади, но это было невозможно. Я должен был прожить этот момент. Током по венам пропустить, через себя, чтобы что-то изменить. Чтобы определиться. Дать новый вектор пути всем нам троим. С Толиком всё и так было понятно. Я не собирался быть его спасательным кругом. И плевать было на то, что, возможно, он загнётся там, в своей Шойне. В моём сердце больше не было места для этого двуличного человека, что вымаливал прощения у бога, когда он должен был это делать перед моим отцом.       Приземлился в родном аэропорту где-то в одиннадцатом часу вечера. Откладывать разговор было просто нельзя: отец со дня на день должен был уехать в рейс. И я, вызвав на последние деньги такси, отправился на плаху. Никак по-другому назвать это не получалось. Только, кого казнить собирался, сам не понимал до конца. То в роли жертвы себя видел, то палачом, занёсшим над головой отца топор правды-матки. И больно было от мыслей этих. От картинок ярких, на подкорку пишущихся в режиме онлайн. Но в бездействии не было никакого смысла. Я должен был. Снова. Что-то и кому-то. И шёл, ехал, летел навстречу неизбежному.       Ключ в дверь вошёл, как родненький. Провернул его. Непривычно им было пользоваться: в Шойне у дяди из замков было, только крючок и больше ничего. Да и покушаться на его сарай никто не собирался, так что в особой защите не было смысла. Сердце медленно билось в грудной клетке. Двенадцатый час, время позднее, но разговор должен был состояться здесь и сейчас. Я почему-то чувствовал, что родители не спят.       Аккуратно вошёл в прихожую, стараясь не шуметь. Скинул дорожную сумку с плеча на пол. Стянул с себя тёплый пуховик, повесил его на крючок. Удары главного органа ощущались чётко где-то в глотке, словно барабан судьбы. Нервы были натянуты, как гитарная струна, готовая вот-вот порваться. Это напряжение буквально истощало меня на глазах. Я хотел наконец с этим покончить. Даже если придётся пожалеть о своём выборе в будущем, сейчас мне нужна была определённость. Иначе так можно было свихнуться.       Прошёл вглубь, специально громко кладя ключи на стеклянную полку. Из родительской спальни доносились звуки работающего телевизора. Я пошёл на нашу кухню и включил свет.       За время моего отсутствия ничего не изменилось. Включил чайник автоматом, понимая, что не чаи гонять сюда пришёл. Но создавал неосознанно видимость беззаботности. Зашумел чайник. Я громко отодвинул стул, скребя ножками по кафелю, как это обычно делал Сеня. Сел в ожидании.       Смотрел на свои подрагивающие пальцы рук. Мне было страшно, словно со скалы собирался сигануть вниз, не раздумывая. Но выбора, по сути, не было. Включил диктофон, для записи, чтобы было чем подтвердить свои слова перед Сеней. Положил телефон на стол экраном вниз. Спустя пару минут на кухню вошёл отец. Скрыть удивление при виде меня альфа не смог.       — Артём?! И ты туда же? — без злобы, но с чёткими нотами осуждения в голосе спросил меня отец. — Кажется, уговор был на год. Что-то ты рановато вернулся…       — Зачем ты мне соврал, что Сеня живёт у Кирилла?       — Ах, этот гадёныш уже успел пожаловаться…       — Нет! Я это от Толика узнал! — наверное, впервые в жизни перебил я отца. Ощущение неправильности происходящего странно зашевелилось внутри.       — Что за тон, сын?! Я не пойму… Ты меня осуждаешь? — недовольно поинтересовался отец.       Щёлкнула кнопка чайника. Вместе с ней и мои нервы, находящиеся на пределе.       — Да! Всех вас осуждаю! Толика и тебя. И даже маму. Не могу поверить в то, что она не смогла отличить одноногого от двуногого. Я всё знаю! О событиях сорокалетней давности. И о двадцатилетней тоже. Толик, на кой-то хер, всё мне рассказал! Я теперь даже спать нормально не могу! Как вы могли?! Как ты мог такое допустить? С мамой! С омегой, что умерла в доме, что теперь нашей дачей стал! Как, вообще, ты можешь там спокойно находиться, пережив весь этот ужас?! Зачем ты, вообще, его к себе в дом впустил, зная, что он за человек?! Ты оставил нас одних с ним, уехав в рейс. Заведомо зная, что он, по сути, психически больной! А если бы он зарезал её в ту ночь, а не просто заменил тебя во время течки?! О чём ты думал вообще? Скажи мне, отец?       — Чёрт!       Отец тяжело выдохнул и посмотрел мне в глаза. Я видел, что это задело его. Он не хотел, чтобы я знал. Не хотел, чтобы я был немым участником этого мракобесия, творившегося в кругу нашей семьи. Он столько лет тщательно хранил мой покой, а теперь стоял в проходе с растерянным видом, не зная, что ему делать.       Я внимательно наблюдал за мимикой отца. Зорко смотрел в его лицо, не желая упустить хоть одну эмоцию, скользящую на строгом лице альфы. На первый фон вылезла подавленность, он вспоминал. Вспоминал, возможно, то, что забыть пытался всю свою жизнь.       — Я хочу услышать теперь твою версию событий. Пожалуйста, только не молчи, я хочу сопоставить факты. Я хочу знать правду, в конце концов!       Говорить было трудно, но молчать ещё труднее. Молчание убивало. Толика. Отца. Сеню. Меня. Каждого по отдельности. Каждого по-своему. Молчание — это клад. Либо золото, либо яд. В случае с дядей — это однозначно яд, который отравил его сердце. Скажи он тогда отцу о своих чувствах, до отъезда альфы в Москву… Может быть, этой трагедии в семье Гришаевых можно было избежать?! В случае отца — возможно, золото, ведь мы все жили в неведении и были спокойны, и это давало ему сил держаться. Двигаться дальше.       — Сынок, я не думаю, что есть смысл ворошить прошлое. — Альфа прошел наконец-то в кухню и сел за стол, напротив меня. Мы смотрели друг на друга какое-то время без слов, пока я сам не прервал эту затянувшуюся паузу.       — Пожалуйста, пап! Это важно для меня. Очень важно!!!       Я не был уверен, что глава семьи пойдет мне навстречу, но он поддался моему давлению. Да и смысл был теперь скрывать что-то, когда я всё знал?       — Мы с твоим дядей всегда были порознь. Всё-таки разница в семь лет не могла пройти бесследно. Да и то, что ему с раннего детства приходилось заботиться обо мне, пока родители на работе, оставило свой отпечаток…       Толик всегда держал меня на расстоянии вытянутой руки. Думаю, наверное, он так поступал тогда в силу своего возраста. А потом началась война, на которую его забрали совсем юнцом. Что такое двадцать три года? Это юность, эмоциональность и недальновидность. Таким я запомнил брата, когда его призвали отдать долг родине. Мне было всего шестнадцать. Подростковый максимализм и полное безразличие к окружающей обстановке. Я даже не заметил, как брат покинул дом. Я не до конца осознавал, что вообще происходит и какие последствия это может принести в наш дом.       Обратно Толик вернулся инвалидом. Без ноги. Без эмоций. Без жизни во взгляде. От него ушла омега, да и друзей особо не было, так что, по сути, он стал обузой для наших родителей. Вернее, он так думал. С этой установкой в голове он жил какое-то время после войны. Даже пытался наложить на себя руки, но бог отвёл. Я случайно его встретил по пути домой, преподал ему урок. Его поступок уже на тот момент я счёл максимально эгоистичным. Мой старший брат абсолютно не думал о последствиях, которые повлечёт за собой его смерть. Он не думал ни обо мне, ни о наших родителях, которые выхаживали его. Только о себе любимом. Это разозлило меня. И я преподал ему урок. Хоть я всё ещё был младше, но уже тогда догнал его в росте и перегнал в физическом развитии, несмотря на то, что Толик, по сути, был военным. Неприязнь моя к нему после этого поступка только возросла, но я боролся сам с собой, пытался быть тактильным и внимательным с ним. Я правда хотел, чтобы он почувствовал себя лучше. Всё-таки он был моим братом. Общался с ним ежедневно. Вытаскивал гулять. Помогал с бытовыми проблемами, с которыми ему приходилось сталкиваться ввиду отсутствия конечности.       В какой-то момент… Мне показалось, что он слишком уж подозрительно долго рассматривает меня, напрямую и исподтишка. Это не могло не напрягать, но лето кончилось, и я вернулся к учёбе. Я никогда не упоминал о том, что учился на юридическом, потому что это бы вызвало ненужные вопросы. Для вас я всегда был дальнобойщиком, будто бы им и родился, но тогда… Тогда я был студентом престижного московского вуза. Отец постарался пристроить через свои связи. Я грезил о хорошей карьере и лучшей жизни. Мечтал, что осяду в столице и стану успешным юристом или адвокатом. Но этому не суждено было случиться.       В тот роковой год я встретил омегу. Её звали Раиса. Девушка сногсшибательной красоты и птица не моего полёта. Сначала мы пересеклись с ней в общих коридорах. Она была на два года старше и имела хорошую репутацию у педагогов, была одной из самых популярных омег среди альф. Но она ни с кем не встречалась, лишь одаривала всех снисходительным взглядом, понимая, что родители подыщут ей достойную партию. Но и её планам не суждено было сбыться, так как реальность столкнула нас лбами. На осеннем субботнике. Это сейчас вас ничего не заставляют делать, а тогда… Тогда мы много чем обязаны были государству, и даже студентов престижного вуза отправляли на сбор урожая — так, для профилактики. Считай прививка от лени. Там мы и познакомились, когда Рая, в прямом смысле, наступила на лопату и получила черенком прямо в лоб. Она принялась травить нашу классную руководительницу, которую поставили во главе этой поездки за свой же косяк, а я взял ком сырой земли, подошёл к ней напрямую, вгоняя её своими действиями в ступор и намазал грязью её лоб, прямо туда, где красовалась шишка. Для неё это было шоком. Но подействовало. Омега остыла и перестала истерить. Сначала она угрожала мне своим отцом, думала, что как-то сможет на меня через это повлиять. Но я её просто проигнорировал и ушёл. А потом заметил, что она всё чаще и чаще стала попадаться мне на глаза, будто бы специально. Омега она была, конечно, симпатичная, и феромон её был для меня очень притягательный, так что неудивительно, что в какой-то момент мы оказались заинтересованы друг другом.       Она мне нравилась, а я нравился ей. Но знакомиться с родителями — по крайней мере, она меня со своими — не спешили. Мы оба понимали, что вряд ли её родня будет рада принять меня с распростёртыми объятиями. Но мои родители однозначно не стали бы выступать против этого союза. Так что решение отпраздновать Новый год вместе, в доме моих предков, было принято спонтанно и совместно. Она не сказала, куда едет своим родителям. Соврала, что отправится в Калининград, где в кругу своих богатеньких подруг отметит Новый год и, пользуясь стопроцентным доверием своих родителей, отправилась прямиком со мной в мою деревню.       У нас не было с ней близости: всё-таки наше поколение было куда менее распущенное чем ваше. Мы изучали друг друга в разговорах. Прощупывая степень образованности друг друга и качества личности в целом.       С виду Рая казалась холодной истеричной сукой, но это был всего лишь образ. Ошибочное первое впечатление, которое она неспециально вызывала в посторонних людях. Да, она была высокомерна, но только потому что знала себе цену. Так её воспитали родители. Мы ехали в мой дом, чтобы познакомиться ещё ближе. Ещё лучше понять друг друга. Но никто из нас не предполагал последствий этой поездки. Что смерть её затаилась за углом в лице моего родного старшего брата.       Толик ей не понравился сразу, о чём она мне сообщила, как только мы остались с Раей вдвоём. Я не придал значение её словам, хотя, наверное, надо было… Но время вспять не повернуть. Да и омеге много кто не нравился. Я тоже не с первого взгляда ей по душе пришелся. Так что совсем не заострил на этом своего внимания.       В Новый год была особенная атмосфера. Все были счастливы. Все улыбались и радовались. Рая очень понравилась нашим родителям, особенно отцу. Уж кто-кто, а он точно понимал, что это весьма выгодный союз. Но дело здесь было совсем не в выгоде. Мы были истинными. Специально сдали тест в лаборатории. Её связи и деньги это позволяли. Совместимость составила девяносто девять целых и девять десятых процента. Я и сам чувствовал на интуитивном уровне, что не дам ей уйти, даже если она вдруг этого захочет. Животный магнетизм. Ни до, ни после… я больше ничего подобного не ощущал. Даже с твоей матерью. Особенно с твоей матерью.       Я был настолько слеп, что абсолютно не уловил настроения своего старшего брата. После праздника все разбрелись по своим комнатам. Рае, как гостье, выделили гостевую. Времена были не те, чтобы при родителях вне брака в одну постель вместе ложиться. Никто не думал, что, возможно, совместный сон спасёт её жизнь. Никто.       А дальше всё было как в тумане. Утро. Похмелье. Желание расширить сосуды… и крик мамы на весь дом. Оглушающий. Как сирена. Полный отчаяния и безнадёги. От этого крика кровь в жилах моих застыла. Сразу понял, что случилось что-то страшное…       На её труп смотреть был не в состоянии. Даже заходить в комнату не стал. Но больше, чем её смерти, я испугался за родителей. Подонок, именуемый моим братом, сбежал. Но наказание за содеянное кто-то же должен был понести. Козлами отпущения стали наши родители. До сих пор удивлён, как нас вообще, как собак, не перестреляли люди Геннадия Палыча — отца Раи. У него достаточно было власти, чтобы тихо стереть нашу семью с лица земли и чтобы при этом у окружающих не было никаких вопросов. Но следствие быстро восстановило события накануне и виновного в смерти дочери чиновника. Палыч был человеком, убивать нас не стал, но полномочий отца лишили его стараниями, и двери университета захлопнулись перед моим носом тоже не просто так.       Жизнь нашей семьи покатилась по наклонной. Я каждый божий день вспоминал тот случай у реки и жалел, что не прошел мимо. Что остановил брата. Ненавидел его. Ненавидел так сильно, но каждый вечер слушал причитания матери о том, что Толик хороший. Что это всё война. Что власть виновата в его пошатнувшемся психическом здоровье. Что Толик — ангел неземной, и бог простит ему его грехи, так как он за родину воевал. Медали за храбрость какие-то имел, но на храброго он не был похож. Бежал с позором, спасая свой зад от тюрьмы.       А потом я уехал в город на заработки. Я не замечал на расстоянии, что отец спивается. Он, честно, не был похож на алкоголика. При наших редких встречах напоминал мне, скорее, уставшего человека. Очень сильно уставшего от этой жизни альфу. Дело всей его жизни теперь не имело никакого смысла, и он угасал. А о болезни матери я узнал буквально за пару месяцев до её смерти. Я был в отчаянии. И чувствовал себя ужасно подло, ведь это я её привёл в свой дом. А Толик где-то был. Где-то жил и скитался. Мы ничего о нём не знали. И родители наши умерли в полном неведении, где и что с их старшим ребёнком. С их первенцем. Уже в больнице, лёжа при смерти и едва сохраняя последние силы, чтобы продолжать дышать, мать меня просила о том, чтобы я позаботился о Толике. Чтобы я нашёл его. Чтобы я не бросал его, несмотря на всё то зло, что он им и мне принёс. Это была абсурдная просьба, но это просьба моей матери, которая умирала от сердечно-сосудистой недостаточности. Каких-то жалких двенадцать лет она прожила с того Нового года, а ведь могла бы намного дольше, если бы не Толик.       Люди Палыча и милиция продолжали поиски этого подлеца. Но время не стоит на месте, и всё меняется. Все позабыли Раю. Все позабыли Толика, но не я. Работал в поте лица, отдавая большую часть своей зарплаты на то, чтобы разыскать своего старшего брата. Ты, почему, думаешь я так поздно семьёй обзавёлся? Тебя почти под сорок лет завёл. Некогда мне было собственным счастьем заниматься. Хотелось поймать за хвост скользкую крысу. Но годы шли, деньги тратились, а его след простыл.       Девятнадцать лет поисков я потратил на эту цель. И нашёл. Тогда, когда уже почти опустились руки. Когда с семьёй своей обзавелся наконец-то. Нашёл и не знал, что теперь с этим делать. Долго не решался на то, чтобы дать знать ему о том, что я знаю, где он. Чтобы перебороть собственное «я» и помочь незадавшемуся родственнику. Долго думал и всё-таки решил помочь. В глаза бессовестные хотел посмотреть. Рожу его наглую начистить. Зубы пересчитать.       Отправил ему письмо, надеясь на то, что ему не хватит наглости явиться обратно в дом родителей. Но я снова просчитался. Толик вернулся. Я его готов был придушить самолично, но каждый раз лицо матери перед глазами всплывало. Попросил лишь его самоустраниться, но, видимо, сам туп оказался, раз красной тряпкой перед быком махал. Что тварь подлую в собственный дом привёл. Я не знаю, где были мои мозги… Почему я так поступил? Зачем уехал из дома, оставляя этого зверя с вами в одной клетке? Я, правда, не знаю. Твою мать я не сразу полюбил. Прошли годы прежде чем это чувство пришло ко мне, так что в тот момент во мне не было страха за её жизнь. За ваши жизни. Я был потерян, что-то делал на автомате, но не испытывал ничего при этом. Абсолютно ничего. Уехал бездумно, так же бездумно вернулся обратно с деньгами в зубах.       Правда вскрылась не сразу. Я вернулся домой, а твоя мать молчала. Так ничего мне и не сказала, пока живот расти не стал. Но я-то знал, что ребёнок не мой, потому что он априори не мог быть моим. Сразу после того, как ты родился, я сделал себе вазэктомию. Я не хотел больше детей. Твоя мать об этом не знала, об этой операции. Так что её тактика сказать, что ребёнок мой, не сработала. Она родила от моего брата. Бог с ним, я простил её измену, но ребёнка я принять не мог. Физически — да. Психологически — нет. Раз ваша мать решила рожать — ладно, я ничего ей не сказал. Срок уже был не тот, чтобы что-то менять…       — Так ты знал? Ты всё это время знал?!       Мама вошла в кухню тише, чем мышь. Как долго она стояла и сколько слышала исповедь отца — никто из нас не знал, потому что мы просто не обращали внимания на шумы извне.       — Знал что? Что ты мне изменила? Да, знал. И выблядка твоего принял.       — Как ты смеешь обвинять меня в том, чего я не делала?! — повысила голос мама.       Я сидел, ничего не понимая. Всё это было похоже на какой-то больной зловещий сон, но никак не мою реальность.       — Ещё скажи, что Арсений от святого духа был зачат! Ты мне солгала! Ничего не сказала. Утаила факт измены. Беременность сохранила, хотя могла и избавиться и не посвящать в это дело! — Отец тоже стал говорить на тон выше, но всё ещё сдержанно.       — Что ты несёшь? Это сын твоего брата! Да, так и есть. Твой брат воспользоваться ситуацией. Но ты ведь уехал, а мы остались. Я и твой двухлетний сын на руках. Что я могла сделать, когда он полез на меня? Когда глаза повязал, моей течкой наслаждаясь… Я сразу поняла, что это не ты… Но какой у меня тогда был выход?! Подскажи мне! Сопротивляться и тоже быть задушенной, как любовь всей твоей жизни?!       — Ты солгала. Утаила. Не просила отомстить за себя. Значит, тебе этого было не нужно. Может, тебе было приятно с ним! Может, ты хотела ещё…       — Остановись, Антон! Прекрати!!! — мать завыла во весь голос. — Толик оставил тебе записку тогда. Я нашла её не сразу. В ней он писал что-то про ублюдка, но я её выкинула. Я потому и не сказала тебе ничего, потому что знала, что так будет! Что ты меня выставишь виноватой. Что ты заставишь меня сделать аборт, ведь это ты не хотел ещё детей. А я хотела. Очень хотела. Как, вообще, так получилось, что мы сошлись?! Ведь мы даже не обсудили такой банальный вопрос, как сколько детей мы хотим…       — Как так получилось?! Тебе напомнить? Ты залетела…       Я не выдержал. Вскочил на ноги и впервые за последнее время позволил своей агрессии выйти наружу. Я не был бойцом. Всего лишь следил за своей физической формой. Но в этот удар я вложил максимум своей агрессии и силы. Отец даже отреагировать не успел, кувыркнулся прямо со стулом на пол, сразу вскакивая на ноги. Смотрел на меня ошарашенно. Не веря до конца в то, что я вообще на такое был способен. Что мог пойти против него. Не просто на словах, а физически.       — Не смей оскорблять мою мать! В том, что произошло, виноват ты. Ты и Толик. Я ехал сюда с мыслью, что мне жалко тебя. Что ты такого не заслужил, но, видимо, вы стоите друг друга. Надо было старому козлу признаться в своей любви к тебе до того, как ты притащил в тот Новый год свою омегу. Толик, блядь, тёк от тебя всё это время. Не знаю, как сейчас… Может, вам сойтись?!       — Что ты несёшь, щенок?!       Отец кинулся на меня, вжимая моё тело в холодильник, который шатнулся позади меня.       — Что я несу? Правду! Голую правду. Это правда, какая она есть. Он любил тебя. Возможно, любит до сих пор… Но не как брата, а как альфу! А я люблю Сеню, и Сеня любит меня! И хочет меня! И сексом мы занимались ежедневно! В Шойне, в которую ты нас отправил! — Я не чувствовал стыда, только злость. Злость за свою мать. Злость за своего младшего брата. Злость за себя, что столько лет следовал указке отца, не зная, чем нашпигована эта оболочка альфы. Это он был недоальфой, а не Арсений!       — Остановись, Артём! — отчаянно крикнула мама.       Я отшвырнул от себя отца с такой лёгкостью, что даже не понял, когда это я успел стать сильнее его.       Мать громко плакала, уже где-то в коридоре, но я больше не в силах был сдерживаться.       Я бил отца, тряс, как игрушку в своих руках, хватая за шкварник и приподнимая над полом, хоть и весил он немало. Адреналин в крови зашкаливал. Я искал момента, чтобы признаться, вот это и был он. Лучшего момента просто подобрать было нельзя.       — Мне больше не нужны омеги. Я хочу быть с Сеней! Я хочу любить своего брата? Слышишь?! Слышите, вы оба?! Я, блядь, хочу и буду любить своего брата!!! — проорал я прямо в лицо отца.       — Мелкий ублюдок! Ничтожный педераст!!!       Отец попытался вырваться из моей хватки, но я отшвырнул его от себя, вталкивая в стену. Размахнулся ногой и вдавил его шею в стену, давя на горло, чувствуя, как он с силой сжимал мою стопу, делая очень и очень больно, но ногу всё равно не убирал.       — Не смей так говорить о нём. Я его люблю. Не как брата, как альфу. Как самого лучшего человека на свете, с которым я хочу провести свою жизнь и состариться! Мы теперь пара! Ясно вам?! Хотите вы этого или нет. Принимаете или нет. Нам всё равно. Мы будем вместе. И да, мам. С медицинского я ухожу. Я хочу быть физиком. Я тебе об этом говорил всю начальную школу, всю среднюю школу, но ты меня не слышала!!! И я люблю вас обоих, правда. Но вы достали меня! И вы достали Сеню! Вы бросили его, но я останусь с ним!       Отца перекосило от отвращения. Он перестал сжимать мою стопу и отпустил руки, больше не оказывая сопротивления. Я убрал свою ногу. Было чертовски больно теперь стоять на этой ноге.       — Педик! — презрительно плюнул мне в лицо отец, но почему-то вместо злости и обиды это вызвало на моём лице улыбку.       — Не вставай, пожалуйста, иначе я тебя ушатаю, — обратился я к отцу. — Обещаю! Мам, если захочешь с нами общаться, мы всегда за. Пап, если хочешь, чтобы я остался в твоей жизни, мои условия такие: ты будешь общаться с Сеней нормально, как и со мной! И он никогда… Я повторяю, НИКОГДА не должен узнать тайну своего рождения. Вам понятно?!       —Да-а-а… — донёсся неуверенный и хриплый ответ мамы. Её всхлипы всё ещё хорошо было слышно из коридора, но на кухню заходить омега не спешила.       — Прощайте. Я вас люблю обоих очень сильно. Мне, правда, очень больно вам такое говорить, но его я люблю больше…       С этими словами я взял со стола свой всё ещё пишущий запись телефон и вышел из кухни, хромая на одну ногу. Скорее всего отец мне что-нибудь сломал — плюсневую кость большого пальца, к примеру, — своими тисками, но меня это не волновало абсолютно в этот момент. Я плакал и улыбался. Будто бы гора свалилась с плеч. И плакать было абсолютно не стыдно, как младший и говорил. Стало так легко, словно крылья за спиной появились и я вот-вот взлечу.       Прошёл мимо нашей матери, надевая куртку, берцы, кривился от боли в ноге, затягивая шнуровку, но был абсолютно счастлив. Тысячу раз пережил бы это ещё раз, чтобы испытать сие долгожданное облегчение. Отец снова появился на пороге кухни, но близко не подошёл. Альфа смотрел на меня, как на самого подлого предателя, обиженно и озлобленно, но без ненависти. Он любил меня. Наверное, я был единственным, кого он действительно в этой жизни любил. После той омеги, с которой ему суждено было провести всего три месяца жизни из шестидесяти прожитых лет.       — Я поехал к Сене. Если интересно, как у нас дела, звоните. Номер вы знаете.       Денег на такси больше не было. Автобусы в два ночи абсолютно не ходили. Я знал, где жил друг брата — пилить было прилично, но что не сделаешь ради любви. И я шёл, превозмогая боль в, скорее всего, раздувшейся ноге. Шёл, дышал морозный свежим воздухом. И много-много думал о нём. Что через каких-то полтора часа увижу его… Это давало мне силы двигаться дальше. Город заснул, и лишь редкие машины проезжали мимо меня. Ярко светили фонари ночного города. Шойна осталась где-то позади. Впереди меня ждала новая глава. И всё это была не моя заслуга, а Сени. Только его и точка.       Пока дошёл до коттеджа Кирилла, замёрз, как цуцик. Не чувствовал от холода уже ни боли в ноге, ни самой ноги. На часах было почти четыре утра. Безумие — звонить в домофон в это время, но эгоистичное желание увидеть его прямо сейчас было выше этикета. И я нажал заледеневшими пальцами на вызов домофона. Пришлось повторить это три раза, прежде чем мне ответили.       — Нихуя себе!!! — взвизгнул противный голос очкарика на том конце. Так сильно удивился моему присутствию, что материться научился.       — Сеню позови.       — Ща, погодь, конечно. Шок-контент.       Связь оборвалась. Я остался стоять у калитки в ожидании. Пока шёл до Кирилла, обрезал диктофонную запись, оставив в ней только своё признание. Считай, только последние минуты всего нашего разговора. Но так было нужно. Остальную часть удалил. Готов был форматировать телефон прямо сейчас, чтобы ни в каком виде потом это нигде не всплыло. Но сначала надо было показать доказательства младшему.       Минуты до встречи казались нескончаемой вечностью, пока его силуэт не появился на крыльце. Младший брат торопливо сбежал по ступенькам крыльца и побежал ко мне, что есть мочи. Нажал кнопку блокировки. Оттолкнул железную калитку и бросился в мои объятия.       — Ты здесь… Тёма, ты здесь!       Обнял меня так крепко, что я чувствовал его через толстый зимний пуховик. Арсений выбежал совсем раздетый: в одной пижаме и босой. К губам моим потянулся, нежно целуя. Я его тут же подхватил на руки, чтобы он ступни себе не отморозил.       — Я так долго тебя ждал… Так долго…— торопливо шептал мне в губы, взглядом метался по моему лицу, словно по новой изучал его.       — Я знаю, чертёнок, знаю… Прости, что заставил тебя ждать. Я к тебе не с пустыми руками. Они всё знают. О тебе и мне знают… — Скользнул рукой по линии его челюсти, приподнимая пальцами его подбородок, придерживая его на весу. За месяц — даже чуть больше — нашего расставания младший как будто поднабрал массы.       — Д… да?.. — голос брата неуверенно дрогнул.       Я внимательно посмотрел на его лицо, когда он оторвался от меня. Куча нового пирсинга и шрам над бровью украшали его милую мордаху. Сильнее притянул младшего к себе, крепко обнимая. Сеня менялся прямо на глазах. Видимо, гадкий утёнок только-только начинал расцветать и превращаться в прекрасного лебедя.       — Я люблю тебя. Готов прожить с тобой всю жизнь… Давай рули. Я весь в твоём распоряжении. — усмехнулся я, целуя его в макушку, чувствуя запах его имбирного феромона, приглушённого никотином и алкоголем… и травой. — Ты пил? — как бы невзначай поинтересовался я.       — Я тоже тебя люблю, братик! — Сеня усмехнулся, как всегда, своей наглой ухмылочкой и подмигнул мне — Тём, у Кирилла сегодня день рождения, так что ты вовремя приехал. Пошли кутить. Тут ещё кое-кто есть… Пойдём, покажу. Ты удивишься, отвечаю!       Пришлось отпустить его на ноги. Сеня потянул меня в сторону коттеджа. Довольный и счастливый. Будто бы даже всего холода не замечал. Держал меня так крепко за руку, словно я мог убежать от него. И я, отпустив окончательно нервное напряжение, снова захромал.       — Что с твоей ногой? — тут же обеспокоенно поинтересовался брат.       — Забей. Долгая история… Пойдём внутрь. Я замёрз.