Бесконечность

— Бесконечность, — улыбнись пошире, порадуй зрителя. — Я не согласна с версией. Я почувствовала, что ты увидел какой-то свой личный шлейф, — блять, Ангел, ну че ты начинаешь? — Левин алкоголик был, Левин — изменщик сейчас в студии? Давай, — только попробуй спиздани лишнего, зараза такая. — Ты так сностальгировал по поводу того, что ты похож на него в тридцать лет. Я увидела, что Максим рассказывал о своей личной жизни. Увидел свой послужной список… — да бляяяяяяяяяяяяяять, женщина, успокойся ты уже! — Ангелина, а что за послужной список? Что вы имели в виду? — жопу твою имели, блять, уебок ты приплюснутый. — Ну давай-давай-давай, что ты там увидела в моем послужном списке, кого? — не смей, Изосимова, даже не думай! — Ну хорошо, список-то большой? — а тебя это ебать не должно! Большие города… — От забора до заката, — да пиздец, на свой посмотри. Тоже мне, разведенка с прицепом. — Так нет списка-то… не озвучен, — пошла ты на хуй, поняла? — Но работа была хорошая, ты сказал много. Поэтому восемь, — да подавись ты своей оценкой, дура. Опозорила на всю страну. — Хорошо, что мы не были знакомы, когда мне было тридцать, — лучше б вообще не знакомились.

***

— Колдовка всея Руси, постой-ка. Ангелина тяжело вздыхает, закатывая глаза — блядь такая, ну ведь почти успела выбежать, такси ждет, чего он доебался? — Чего тебе? — На минутку, — Макс тянет ее за локоть, отводя в темную нишу между колоннами. — Всего минута? А ты успеешь? — язвит она, пытаясь вырваться, но он держит крепко. — Хотя, о чем это я, твой предел — тридцать секунд… — Тридцать? Ты и на пятнадцатой визжала, — хохмит он, но в глазах сверкает неподдельная, живая ярость — слишком много она себе позволяет. Он это просто так не оставит. Ангелина это замечает и едва заметно сглатывает, стараясь унять поднимающуюся изнутри тревогу. Она помнит, в кого он превращается, стоит ему разозлиться. Особенно, если его злит она. — Левин, отъебись, а? — без всякой надежды произносит Ангелина, устало потирая переносицу. После тяжелого съемочного дня голова ноет нещадно, в виски словно забивают тупые раскаленные гвозди, и не хочется ничего, кроме как упасть лицом в подушку и забыться беспокойным сном. Спится ей в последнее время не очень — может, тому виной переменчивая весенняя погода, а может… Нет, об этом она думать не хочет. Слишком много времени ей понадобилось, чтобы примириться с тем, что с Максимом они теперь видятся каждую ебаную-сука-нахуй-блять неделю, чтобы перестать реагировать на него, как сода на уксус, перестать краснеть и смущаться каждый раз, как Марат ебтвоюжмать Башаров подкалывает их идиотскими сценарными шуточками. — Отъебусь, — обещает Левин, крепче сжимая пальцы на ее локте, и смотрит на нее волком, поймавшим, наконец, чертова зайца в свою ловушку. — Так отъебусь, что аж заебусь. Ты че-то попутала, мать. Я всегда говорил, что язык у тебя длиннее, чем надо. Укоротить его, может? А то он, кажется, растянулся… От забора до заката. Взгляд ее — нахмуренный и усталый — сопровождается громким и раздраженным выдохом. Мужское эго разбить проще, чем заведомо треснутую хрустальную вазу. Стоит только в его сторону подышать. — Ты закончил? — она вскидывает бровь, всем видом демонстрируя, что не впечатлена. Не испугана, не заинтересована и даже не удивлена. — Меня такси ждет. А вот Макс, напротив, удивлен. Думал, она хотя бы сделает вид, что испугалась. Нет же — стоит и смотрит даже не на него, а куда-то сквозь, будто он вообще не человек, а просто очередной дубль, который можно переснять, если что-то пойдет не так. Его это злит. И почему-то заводит. Он медленно придвигается к ней, обдавая лицо горячим дыханием — табак и мята — и шепчет на ухо: — Правила ты знаешь. Я буду ждать. Тихое шуршание — в ее руке оказывается аккуратно сложенная записка, а Макс, развернувшись, уходит, не удостоив ее даже взглядом. Ангелину начинает бить мелкая дрожь. Она поспешно прячет записку в карман пальто и спешит сесть в такси, пока никто из снующей туда-сюда съемочной группы ничего не заметил. Машина трогается с места и она медленно выдыхает, чувствуя, как сердце колотится уже где-то в горле. Она его действительно разозлила. В их совместном прошлом последствия не заставили бы себя ждать. Уязвленный и разозленный Левин страшнее ядерной зимы. Не стоило ей так перегибать сегодня. Ангелина трясущимися руками вынимает из кармана записку и разворачивает, уже зная, что там будет. Адрес. Незнакомый. — Да иди ты в жопу, Левин, — тихо шепчет она, заталкивая записку обратно в карман, и откидывается на спинку сиденья, прикрыв глаза. — Никуда я не поеду. Хоть обосрись.

***

Горячий душ смывает с нее накопленную за день усталость, тревогу и нелепый съемочный макияж. Она долго стоит под обжигающими струями, пока кожа не начинает пылать, но нутро все так же сковывает холод, страх и… чувство вины. Манипулятивное чувство, навязанное годами, проведенными рядом с Левиным внезапно ощущается слишком реальным. Совсем как тогда. Он устанавливал правила и пока она им следовала, все было более чем радужно. Стоило хоть на минуту забыться и пересечь границы — расплата наступала моментально. Самое страшное в этом всем было то, что в какой-то момент это начало ей нравиться. Вошло в привычку, стало нормой, как дыхание, как ритм сердца, и она перестала замечать, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Это чувство повторялось, как бесконечный цикл, от которого нет спасения. Не думай. Просто не думай об этой чертовой записке. Никто никуда не едет. Все уже приехали. Разомлевшая и распаренная, она выходит из ванной, обернувшись в полотенце, и бредет на кухню, помня, что в холодильнике осталась початая бутылка вина. Бокальчик и на боковую. Чтоб спалось лучше. Ледяное вино охлаждает разгоряченное тело и она с наслаждением делает еще один небольшой глоток. Напиток перекатывается во рту, оставляя тонкое фруктовое послевкусие — хороший способ заземлиться, когда сознание пытается куда-то улететь. Вкус, текстура, прохлада. Она позволяет себе всего один бокал. Не любит напиваться, потому что не любит терять контроль над собой. После всего, что с этим телом происходило, для нее не осталось ничего важнее. Бокал постепенно пустеет. Ангелина делает над собой усилие, проходя мимо шкафа, в котором висит ее пальто со злополучным куском бумаги, на котором бисерным почерком Макса выведен адрес, по которому ее ждут сегодняшней ночью. В кровать. Надо просто лечь в кровать и заснуть.

***

Жарко. Не просто жарко — душно. Подушка словно раскаленная, одеяло неприятно колется, раздражая кожу, становится нечем дышать, будто в комнату напустили горячего пара. Ангелина злобно выдыхает и встает, подходя к окну, за которым вечно бодрая Москва перемигивается огнями фар в нескончаемом потоке машин. Повезло же ей поселиться в квартире с видом на Трешку, которая производит только шум, свет и пыль, что проникает в дом даже при закрытых окнах. Фокус зрения смещается и на стекле появляется ее бледное, усталое лицо, отражение которого кажется чужим и почти незнакомым. От бликов фар кажется, что оно ей подмигивает, и Ангелина вздрагивает, отшатываясь от подоконника. Это не ее. Не ее лицо, не ее выражение. По ту сторону стекла на секунду появилась та, кто все еще думает о чертовой записке. Та, которую ждут. — Нет. Нет-нет-нет, — бормочет она, отходя от окна, и крепко обхватывает себя руками, удерживая на месте. — Я в это больше не полезу. Хрена с два. И выходит из комнаты. Дверца шкафа противно скрипит, заставляя Ангелину замереть и сжать челюсти до ноющей боли в висках. Руки действуют против ее воли, ощупывая пальто и извлекая из недр кармана смятый клочок. Она смотрит на него, как на змею, а мысли мечутся в голове, как стая перепуганных птиц, закрытых в стеклянной комнате. Мечутся, врезаются друг в друга и стены, крича и создавая хаос, так что ни одна мысль не задерживается — голова полна только паники и беспомощного шума. — Я. Никуда. Не поеду! — она почти кричит. Бумага рвется с легким треском, куски бесшумно падают к ее ногам. Взгляд невольно опускается вниз, к этому крохотному якорю, который тянет ее на дно с чудовищной силой. Сопротивляться становится все труднее. Чертов Левин знает все ее триггеры. Знает, на какую кнопку нажать, чтобы она подчинилась без лишних слов. Я провинилась. Я перешла черту. Я знала, что так нельзя, но ослушалась. Страх, до того ютившийся где-то под ребрами, начинает заполнять ее целиком. Прошло столько времени. Она думала, что справилась с этим, перешагнула, пережила, двинулась дальше, но одна чертова записка сломала все барьеры, которые она выстраивала несколько лет. Ангелина присаживается на корточки и дрожащими руками пытается собрать куски воедино, как аппликацию. Читает адрес несколько раз, проговаривает про себя, чтобы запомнить, и сминает их в кулаке. Она знает правила. И она подчинится.