Бесконечность

Машина едет долго. Слишком долго даже для Москвы. Ангелина вглядывается в темень за окном, пытаясь понять, где вообще находится, но быстро сдается. За пределами Садового она в принципе не особо ориентируется, а сейчас они уже где-то далеко за МКАДом, город остался позади и вокруг только пустая дорога и нескончаемая лесополоса. Она выскочила из дома, как была, только расчесала волосы, еще немного влажные после душа, и надела первое попавшееся платье. Она знает правила. Ничего лишнего не должно быть. Все, что может понадобиться, будет ждать ее там. Все, что он сам захочет. Ангелина понятия не имеет, куда ее привезут, но ее это не волнует и не пугает. Ее не пугает неизвестность, потому что она знает, как это работает. Где бы она ни оказалась, ей нужно только делать, что скажут. И тогда все будет хорошо. По крайней мере, так твердит та ее часть, которая в панике одевалась, причесывалась и выбежала из дома, не взяв с собой даже сумку. Та часть, которая привыкла следовать правилам, зная, что в этом залог ее безопасности. Та, которая убедила себя в том, что ей это нравится. Ангелина смотрит на свое отражение в темном стекле и не узнает его. Лицо ее, но взгляд чужой. В нем слишком много покорности, слишком много ожидания боли, которая так много лет маскировалась под любовь. Ей начинает казаться, что все случившееся за последние годы — ее победы, ее свобода, ее кропотливо склеенная целостность — оказалось лишь нелепой декорацией. Театральной маской, которая слетела, стоило ей увидеть эти горящие злостью глаза и услышать шепот над ухом. Таксист наконец заезжает в тихий подмосковный поселок. Тусклые фонари, пустые улицы, облупившиеся пятиэтажки — все вокруг дышит какой-то советской вечностью. В полутьме, словно из ниоткуда, вырастает массивное здание ДК. Когда-то оно явно считалось гордостью местных жителей: колонны, лепнина, широкое крыльцо. Теперь фасад потрескался, краска облезла, а мозаики над окнами осыпались. Стекла в дверях зияют щербатыми пустотами, будто здание глядит на нее выбитыми глазами. Перед зданием возвышается памятник Ленину, темный и мрачный, с потеками влаги на потускневшем камне. Такси останавливается у крыльца с растрескавшимися ступенями. Одинокий фонарь над дверью дрожит и мигает, вырывая из тьмы куски штукатурки и отражаясь в редких уцелевших стеклах. Окна не горят, но Ангелина чувствует — надо идти. Ее ждут. Вдох. Выдох. Она выходит из машины и медленно направляется к двери, и с каждым шагом сердце стучит все быстрее, все громче, отдаваясь шумом в ушах. Все хорошо. Все нормально. Ты знаешь, что делать. Все хорошо. Ангелина осторожно поднимается по раскрошенным, съеденным временем ступеням и толкает скрипучую дверь. Темень — хоть глаз выколи. Она собирается с силами и перешагивает порог. Шаг. Еще шаг. Темнота смыкается вокруг нее, принимая в свои сырые, пахнущие затхлостью и пылью, объятия. Внешний мир остается позади. Под ногами хрустят осколки стекла, не видно ни зги, и она останавливается, чувствуя, как между лопаток скатывается капелька холодного пота. В тот же миг где-то наверху щелкает рубильник, и над головой оживают люминесцентные лампы. Резкий белый свет разрывает полумрак, вспыхивая с паузой и гулким дрожащим гудением. В тишине пустого здания этот звук кажется еще громче, чем есть на самом деле, отдается в висках и внутри груди. Ангелина морщится, прикрывая лицо рукой, и пятится, но упирается спиной в дверь. Назад дороги нет. Глаза понемногу привыкают к освещению и она оглядывается по сторонам, рассматривая заброшенное здание. Грязный линолеум под ногами местами вздулся пузырями, обшарпанные стены покрыты разводами и следами старой побелки. Слева тянется массивная лестница с коваными перилами, краска на которых облезла, оставив ржавые полосы. Все здесь выглядит чужим и покинутым, но при этом странно подготовленным к ее приходу. Как ему в голову пришло привезти ее сюда? Как он вообще нашел это место? Так. Убрать лишние мысли. Тебя это не касается. Надо идти дальше. Только куда идти — непонятно. Может, вверх по лестнице? Она делает несколько шагов и вздрагивает от странного звука откуда-то сбоку — хриплый металлический скрежет раздается из подвешенного под потолком динамика, следом за которым она слышит до боли знакомый голос: — Поднимись на второй этаж. Поверни налево, пройди прямо, войди в серую дверь. Шевелись, ведьма. Не зли его. Других инструкций не последовало. Ангелина направляется к лестнице, отметая все страхи, и поднимается наверх, перешагивая через прогнившие ступеньки. Второй этаж встречает холодным светом все тех же ламп, некогда роскошными бархатными шторами, что теперь изъедены молью и покрыты пятнами плесени, и пустыми рамами на облупленных стенах — когда-то в них висели портреты выступавших здесь артистов. Налево. Прямо — ровно пятнадцать шагов. Направо. Перед ней вырастает невзрачная, серая дверка, выкрашенная так, очевидно, чтобы не привлекать внимание посетителей ДК, хотя именно за ней много лет назад скрывалось самое важное и ценное: гримерные, закулисье, сердце театра, где когда-то кипела жизнь, а теперь каждый звук и запах хранят память о прошлом и готовят ее к настоящему. Внутренний голос подгоняет ее и она, затаив дыхание, ныряет в самое нутро заброшенного Дома культуры. Ангелина идет по невзрачному, плохо освещенному коридору, не понимая, где же ее точка назначения. Первая дверь, вторая, третья… Она дергает каждую по очереди — не поддаются. Вдалеке мерцает полоска света и она движется к ней, как сомнамбула, не осознавая своих движений. На двери в конце коридора приколота кнопкой фотография. Ее лицо — строгий, дерзкий взгляд, упрямо поджатые губы — та самая карточка с «Битвы сильнейших», на обороте которой экстрасенсы выставляют оценки. Ангелина вздрагивает, но пальцы все равно тянутся коснуться глянцевой поверхности, желая проверить: настоящая ли. Она снимает карточку. Переворачивает. Восемь. Бесконечность. Чертова цифра прожигает ей ладонь и она резко отбрасывает фото, злобно запинывая его под соседнюю дверь. Сердце бешено колотится, адреналин горит в венах. Макс, как всегда, знает, чем ее подцепить. И это пугает. Ты здесь за это. За оценку, за слова, за поведение. Ты заслужила. Не пытайся уйти. Вперед! Дверь оказывается открытой. Ангелина толкает ее и с опаской заглядывает внутрь. Никого. Старая, давно забытая гримерная с огромными лаковыми шифоньерами, треснутым трельяжем у стены, продавленным диваном и журнальным столиком. На столике стоит несколько бутылок воды, пачка влажных салфеток и флакон духов. Она берет изящный стеклянный бутылек и открывает крышку. Сладко, солоно и дымно одновременно, как будто карамель смешали с морской водой, присыпали цедрой и обдали сверху ладаном и жженым кедром. Аромат звучит так, словно парфюмер взял все лучшее от них обоих и поместил в один флакон. Ангелина наносит несколько капель за уши, на запястья и на затылок, зная, что он любит уткнуться ей в шею и дышать, впитывая аромат, который сам же выбрал для нее, и для нее это одновременно трепетно и тревожно — она чувствует, как каждая мелочь превращается в его владение. Стекло холодит пальцы, аромат распространяется по помещению, погружая ее в состояние, которого она не испытывала уже много лет. Легкая дрожь, возбуждение и искренняя вера в то, что она заслужила все, что ей сегодня уготовано. Чем дольше она стоит с этим флаконом в руке, тем яснее ощущает: внутри нее разъезжаются две линии. Одна — та, что привыкла повиноваться, что помнит правила, шаги, взгляды. Другая — собранная из осколков после разрыва, упрямая и сильная, знающая себе цену. Но здесь, в этой комнате, у зеркала, с запахом, выбранным им, первая быстро захватывает власть. Вторая становится призраком, тенью, удобным воспоминанием, которое легко стереть. Ангелина опускает флакон на столик и переводит взгляд на диван, где ждут два бумажных пакета. В них то, что он приготовил для нее на сегодня. Макс всегда называл это подарками, но она старалась воспринимать это как униформу. Это помогало не сойти с ума и не потерять связь с собой и своим телом. В первом пакете находится комплект кроваво-красного кружевного белья и длинная шелковая накидка. Левин не терпит пошлого латекса или кожи и всегда подбирает только то, что украсит ее и позволит ему получить быстрый доступ к телу. Она механически избавляется от старой одежды и облачается в новое, как кукла, которую переодевают чужие руки. Размеры подобраны идеально — ничего не давит и не натирает, сидит, как влитое, и наводит Ангелину на мысль, что «подарок» был подготовлен давно, а значит — он это все планировал. Просто ждал подходящего случая. Очень по-Левински. — Вот же зараза, — бормочет она, поправляя лямки бюстгальтера, и поворачивается к зеркалу. Красиво. Какой бы сволочью он ни был, вкус у него хорош. Красный цвет контрастирует с ее алебастровой кожей и подчеркивает зелень глаз, делая ее яркой, как первая весенняя трава. Он всегда говорил, как любит ее глаза. Обычно мужчинам нравится все простое и естественное, но Макс просил ее краситься почти каждую ночь, чтобы их оттенок раскрывался сильнее, чтобы они будто светились на фоне кожи, подчеркивая каждое движение и взгляд. Он любил, когда тени мягко играют с радужкой, а легкий блеск на веках придает взгляду особую глубину — почти гипнотическую. Для него это было не просто косметикой, а частью игры: каждый штрих, каждый акцент делал ее «его» в этот момент, подчеркивал контроль и вовлеченность, делал образ законченным и привлекательным, но в рамках его правил. Во втором пакете, как и ожидалось, была косметика. Полный набор — палетки, кисти, помада, лайнеры… Нет, он, конечно, не так хорошо разбирался, просто приходил в магазин, показывал ее фотографию и велел консультантам подобрать все, что по их мнению, могло ей подойти. Ее передергивает от мысли, что в этот раз он поступил так же. Сейчас, когда ее лицо еженедельно крутят по крупнейшему телеканалу, а их «отношения» не обсосал разве что ленивый. Нет, он не настолько придурок. Наверное, нашел другой способ. Ангелина вздыхает и раскладывает содержимое пакета на трельяже. По опыту, у нее есть примерно полчаса, чтобы привести себя в порядок. Она старательно закрашивает синеву под глазами, вырисовывает идеально ровные стрелки — хищные, кошачьи, и замечает, как меняется ее взгляд от усталого к уверенному. Ей всегда нравилось краситься, ее домашняя косметичка могла бы, наверное, занять целый чемодан, столько там было всяких штучек-блестючек, радующих глаз, и не только тех, что когда-то притаскивал Макс целыми мешками. Она и сама любила совершать набеги на косметические магазины, оставляя там десятки тысяч рублей. И никакой психотерапии не надо. Красная помада ровно ложится на губы, превращая их из искусанных — дурацкая привычка — и бледных в пухлые и чувственные. Ангелина делает пару шагов назад, придирчиво разглядывая собственное отражение. Все, как надо. Все по правилам. Глаза сияют, скулы такие острые, что можно порезаться, губы — алый росчерк на бледной коже, кровавый и сочный. Ему понравится. Она чувствует, как в ней отзывается что-то давнее и забытое, но чертовски знакомое. Та Ангелина, которая когда-то любила эту игру, любила нравиться ему, — выходит на поверхность. И от этого внутри становится опасно спокойно, почти сладко. Она слегка улыбается себе в зеркало, отмечая, что тревога и страх словно испарились. Четкость и системность ее всегда успокаивали в этом нервном процессе. Есть шаги, которым надо следовать, и тогда все будет хорошо — мозг привык к этому, как привыкают к бесконечному счету секунд на часах, к шагам, которые повторяются снова и снова, словно вечная спираль. Каждое движение — привычное, каждое действие — ожидаемое, и это создает иллюзию контроля над ситуацией, когда на самом деле контроль лишь условен. Порядок вокруг и в ней самой вытесняет страх, делает его отдаленным и не таким острым. Внутри остается ровное, монотонное ощущение, как будто весь мир сжался до этих шагов и этого зеркала, до дыхания и ритма сердца, которые согласны идти по прописанным правилам. Она поправляет волосы, опускает взгляд в пол и открывает дверь. Он ждет.