Бесконечность

I miss the way you say my name

The way you bend, the way you break

Your makeup running down your face

The way you fuck, the way you taste

When the curtains call the time

Will we both go home alive?

It wasn't hard to realize

Love's the death of peace of mind

When the curtains call the time

Will we both be satisfied?

It wasn't hard to realize

Love's the death of peace of mind

Bad Omens — THE DEATH OF PEACE OF MIND

E ho detto a Coraline che può crescere

Prendere le sue cose e poi partire

Ma sente un mostro che la tiene in gabbia, che

Che le ricopre la strada di mine

E ho detto a Coraline che può crescere

Prendere le sue cose e poi partire

Ma Coraline non vuole mangiare, no

Sì, Coraline vorrebbe sparire

E Coraline piange

Coraline ha l'ansia

Coraline vuole il mare ma ha paura dell'acqua

E forse il mare è dentro di lei

E ogni parola è un'ascia

Un taglio sulla schiena

Come una zattera che naviga in un fiume in piena

E forse il fiume è dentro di lei, di lei

Måneskin — CORALINE

Темнота. Сознание возвращается рывком. Последнее, что она помнит — взрыв, оргазм, пустота, как будто ее отключили. Сколько времени прошло? Минуты, часы? Она не знает. Сам факт провала пугает: контроль окончательно ускользнул, и теперь она не может даже зацепиться за воспоминание, чтобы собрать себя заново. Ангелина пытается открыть глаза, но видит лишь черноту. На лице плотная маска, закрывающая глаза, мир полностью стерт. В ушах — противное громкое шипение, словно ее голову сунули под струи Ниагарского водопада. Наушники. Белый шум. Она дергается, пытаясь пошевелить рукой или ногой, но тело будто в тисках. Запястья сдавливает, щиколотки жжет — фиксирующие ремни не дают даже сантиметра свободы. Паника вспыхивает, когда она пробует сомкнуть ноги, но они не сходятся. Суставы тянут, мышцы напрягаются, а между щиколотками упирается холодный металл. Распорка. Поза обнажает ее полностью, оставляя беспомощной, как экспонат на витрине. Сенсорная депривация. Обездвиживание. Ничего еще не закончилось. Он показал свою власть, а теперь захочет ее доказать. Она делает несколько резких вдохов, чувствуя, как сердце начинает колотиться все быстрее, грозя выпрыгнуть из груди. Шум в ушах внезапно сменяется голосом, который вкручивается в череп, как раскаленный шуруп: — Антракт окончен. Продолжаем спектакль. Ты все почувствуешь, но ничего не увидишь. Наслаждайся представлением в темноте. Все внутри нее рвется в панике. Тело хочет найти выход, которого не существует. Она снова вздрагивает, ерзает на гладкой поверхности стола, но ремни не поддаются — только кожа натягивается, оставляя тупую боль в запястьях и лодыжках. Хочется кричать, но вновь включившийся белый шум глушит даже ее собственный голос, оставляя Ангелину наедине с собой. Контрасты собственных эмоций пугают еще больше. Жар прорывается сквозь страх, как трава прорастает через бетон. Чем сильнее становится бессилие, тем больше тело дрожит в ожидании и беспокойном предвкушении неизбежного. Оно врезается в живот, заставляя сердце биться в унисон с нарастающим тягучим пульсом между ног. Где-то глубоко внутри две линии ее раздробленной личности соприкасаются: одна послушная и ведомая, другая — сильная и упрямая, что ушла в тень, уступив свое место. Скажи одно слово и все закончится. Сделай это для меня. Для нас. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Вот и все. Одно желание, выросшее из привычки подчиняться и отдавать контроль над собой другому человеку. Эта мысль пугает ее сильнее любых ремней и масок, потому что настоящий плен — внутри. Что-то твердое и прохладное касается ее голени и скользит выше, по бедру и животу, к груди. Движется медленно, изучающе, смакуя ее беспомощность и покорность, и замирает у губ, легко толкаясь внутрь. Ангелина послушно открывает рот. Язык касается поверхности — гладкая, плотная кожа. Холодная, с привкусом лака и металла. Стек. Металлические заклепки-шипы задевают губы и царапают язык. Макс слегка подталкивает его глубже, давая ей почувствовать и жесткость, и контроль в одном движении. Она покорно облизывает кусок кожи, который всего через несколько секунд заставит ее содрогаться от напряжения и боли. Влажный, согретый ее дыханием наконечник движется обратно, обводя кругами чувствительную грудь, вырисовывая узоры на животе, и спускается к подрагивающим бедрам. Удар. Легкий, но обжигающий и возбуждающий. Тепло мгновенно расходится между ног, кровь приливает к губам и клитору. Ангелина дергается, прогибаясь, и из горла срывается стон — то ли от боли, то ли от предательства собственного тела. Уголок кожаного стека надавливает на набухший клитор и уходит вбок, поглаживая внутреннюю сторону бедер. Вдох. Удар. Макс играет с ней, как опытный кукловод, который знает, за какую ниточку потянуть, какой части коснуться, чтобы в ней запылал огонь. Боль — это лишь прикрытие, за ней можно спрятать наслаждение и трепет, который вспыхивает каждый раз, когда его пальцы или холодный кончик стека находят нужную точку. Макс выстраивает ритм: то резкий удар, то медленное скольжение, и Ангелина уже не понимает, где заканчивается наказание и начинается удовольствие. Стек порхает над ее телом, как крохотная птичка — то ударяет по тяжелой, налитой желанием груди, то обрушивается на тонкую кожу внизу живота, то вновь врезается в трепещущее влажное лоно. Темнота и всеобъемлющий шум в ушах делают свое дело и Ангелина начинает теряться во времени и пространстве, целиком отдаваясь во власть его рук и решений. Она больше не участник, а музыкальный инструмент, на котором он играет — и музыка эта состоит из ее стонов и судорог. Каждый новый импульс обнажает ее противоречия — тело тянется навстречу, тогда как разум пытается отвергнуть навязанное. Но марионетка не спорит с кукловодом. Она лишь движется в такт, все глубже запутываясь в собственных нитях. Прикосновения вдруг исчезают. Секунды тянутся слишком медленно, кожа зудит от фантомных ударов, в глубине сознания рождается новый страх. Что он еще задумал? Горячее касание ладони к груди ее почти успокаивает. Пальцы оттягивают кружево и соска вдруг касается что-то холодное и металлическое. Щелчок. Боль пронзает ее в одну секунду, жарким приливом растекаясь по груди. Дергаться бесполезно, она это уже поняла. Второй зажим обхватывает твердую горошину, как тиски, и два отдельных ощущения сливаются в один тугой поток, стремящийся к низу живота. — Красиво сидят. Твое тело создано для украшений. Голос Макса всего на две секунды прерывает белый шум, но дрожь от него проходит по позвоночнику, как ток. Ангелина испускает еще один стон, прикусывая губу, и незаметно радуется тому, что ей не заткнули рот. Ага. Еще есть возможность его остановить. Иди к черту. Ей сложно отказаться от того, что кажется привычным, как дыхание. Она даже не хочет думать, что может быть по-другому. Не бывает наслаждения без боли. Настоящего, не фальшивого наслаждения, которое затапливает тебя целиком, не оставляя ни одной лишней мысли. Не оставляя надежды на свободу. Что есть свобода? Подделка, которую навязывают со всех сторон в попытке убедить тебя, что только ты знаешь, что тебе нужно. Что, если человек не хочет ничего знать? Что, если человек устал быть ответственным и просто хочет отдать свою жизнь и волю в чужие руки? Но ты же не хочешь. Ты не такая. Иди. К черту. Макс продолжает хлестать ее стеком по самым нежным местам — груди, бедрам и вульве, и она погружается в эти ощущения, как в теплую воду, не желая выныривать обратно. Ничто не кажется таким важным, как эти жгучие следы, остающиеся на ее коже. Ничто не может перевесить этот скручивающийся внутри огненный шар желания, который с каждым ударом разгорается все ярче. Все прекращается так же внезапно, как началось. Ангелина делает глубокий вдох и выдох, не понимая, что происходит. Пауза. Минута. Другая. Все горит. Она горит. Тело просит продолжения, не думая, что может быть дальше. Ему неважно, поцелуют его или ударят, просто хочется чувствовать, что в этой темноте и белом шуме есть еще кто-то живой. По спине бегут мурашки. Она все так же обездвижена. Она ждет хотя бы голос в наушниках, но он не появляется. Все в ней инстинктивно сжимается, ожидая удара, но вместо него вдруг появляется ладонь. Спокойная и ласковая, слишком нежная для такого момента. Она скользит по горящей от ударов коже, и от этого становится только хуже: мозг не понимает, что это — утешение или новая ловушка. Ангелина задерживает дыхание, готовясь к боли, но вместо нее приходит поцелуй. Легкое, мимолетное касание губ к внутренней поверхности бедра, где кожа еще пылает от ударов. По мышцам тут же распространяется расслабленное тепло, от которого она шумно выдыхает, освобождаясь от напряжения. Удар. Она резко втягивает воздух сквозь зубы, зажмуриваясь до головокружения. Казалось бы, под маской не может стать еще темнее. Может. Нужно лишь довести до грани. Контраст ощущений сводит ее с ума в одну секунду, обнуляя все точки опоры внутри. Нежность есть обман. Боль — единственная правда, которая у нее остается. Правда? Ты серьезно? Это твоя великая истина? Он же тебя убивает. Он не причинит мне вреда. Я верю. Все обостряется до предела. Она ничего не видит и не слышит, но чувствует так остро, словно кожа — это ее главный орган зрения. Хлесткие шлепки стека по нежной коже, металлические зажимы, которые Макс тянет за тонкую цепочку, заставляя ее шипеть и выгибаться от боли, и… руки. Просто его теплые руки, которые врываются между этими жгучими и тянущими ощущениями и касаются ее тела так заботливо и аккуратно, что от этого все ее мысли и чувства запутываются в один неряшливый клубок из страха и нежности. Макс ломает ее по косточкам. Постепенно, неторопливо, так, чтобы она поверила, что другого исхода быть не может. Проникает в ее мысли, мышцы, вены и нервы, переписывая все, что она знала о себе. Каждое прикосновение становится новой трещиной в ее защите, каждое движение — ударом кувалды по внутренним стенам, за которыми она пряталась. Глубокий вдох. Ангелина цепляется за него, как за спасение, но грубая рука тут же перекрывает дыхание, надавливая на горло. Кислород заканчивается слишком быстро, в голове нарастает звон, и в созданной им темноте ей кажется, что это конец. Ровно в тот момент, когда паника поднимается до предела, рука исчезает. Глоток воздуха, сладкий и такой желанный, врывается внутрь, и ее начинает трясти от облегчения. Я… я не понимаю, что происходит. Значит, он тебя почти сломал. Боль сплетается с наслаждением, нежность с грубостью, а свобода разлетается вдребезги мелкими осколками. Она не попытается его остановить, потому что это все равно ничего не изменит. Макс хочет не наказать ее. Он хочет ее сломать, и ему это почти удалось. Ее тело еще извивается под ударами стека, грудь ноет от тугих зажимов, а сознание уже уплывает, убаюканное темнотой и мерным шумом в ушах. Не в сон, нет, но туда, где ему будет безопаснее. Может быть, так она сможет выдержать то, что ее тело больше ей не принадлежит. И, возможно, никогда уже не будет. Это больше не игра. Это момент, когда наказание становится насилием. Ты всегда была жертвой. Это никогда не было игрой. Я знаю. Теперь знаю. Тяжелые ладони ложатся на бедра и притягивают ее ближе к краю стола, заставляя согнуть ноги в коленях. Твердое дерево неприятно впивается в кожу, оставляя тонкую полосу боли, но она не двигается. Такая мелочь на фоне всего остального кажется почти лаской. Макс отходит на пару шагов, разглядывая ее безвольное, распластанное на столе тело. Ее бледная кожа мерцает под сценическим освещением, кровоподтеки и свежие синяки ему кажутся мазками краски, щедро нанесенными им на этот божественный холст. Хрупкую шею венчает ожерелье из синевы — ему хочется сдавить сильнее, раскрасить ярче, оставить свои метки как напоминание о том, кто она и кому принадлежит. — Была моей. И останешься, — шепчет он, зная, что она не услышит. Ангелина не замечает, что истязания прекратились. Личность ее — обе части — нырнули в темные воды сознания, которое она всегда представляла себе широким, бескрайним морем. В глубине этих вод можно спрятаться от всего, порой даже от самой себя, и чем глубже она погружается, тем меньше чувствует собственное тело. Оно становится легким, как чужое, отдаленное, словно оболочка, брошенная у берега. Где-то наверху остается боль и шум в ушах, а здесь, внизу, только глухая тишина и редкие вспышки — отголоски того, что с ней делают. Макс подходит ближе, по-хозяйски оглаживает ее, проводит руками по полукружьям затянутой в тончайшее кружево груди, с явным удовлетворением потягивая и покручивая закрепленные на сосках зажимы, от чего она содрогается, но не издает ни звука. Он чуть хмурится, но спускается ниже, стискивает бока и впивается пальцами в пышность бедер, любуясь красноватыми полосами на коже, что появляются и исчезают за несколько секунд. Ее тело — его любимая игрушка, своеобразный антистресс, который хочется трогать, тискать, проникать внутрь, и тем приятнее это делать, когда она не сопротивляется. Макс любит ее покорность и податливость, он упивается ими в той же мере, как упивается и своей властью над ней. Столько времени прошло, а она все еще ему подчиняется, и это сносит крышу до дрожи в руках и дикого напряжения в паху. Сегодня он наигрался вдоволь, украсил ее следами, которые еще долго будут служить свидетельством того, что ее тело вновь стало картой его власти, где каждая метка — знак ее окончательной капитуляции перед ним. Он вновь показал ей, что свобода — это миф, красивое слово для тех, кто никогда не встречал его рук. Все, что осталось теперь — взять ее, чтобы закрепить все произошедшее. Для нее и для себя самого. Он устраивается между ее разведенных ног, расстегивая ширинку подрагивающими от возбуждения пальцами. Ткань джинсов неприятно давит на эрекцию и он испускает довольный вздох, высвобождая напряженный член. Импровизированная распорка — стойка для микрофона, ремень и несколько веревок — не дает Ангелине свести ноги или двинуть рукой, но теперь мешает уже ему. Он быстро освобождает ее лодыжки и запястья и отталкивает конструкцию в сторону. Желание затуманивает мозг, все мысли исчезают, кроме одной — овладеть ею. Присвоить ее себе окончательно. Пусть она почувствует, как ее собственное тело предаст ее, отвечая ему и прогибаясь под его руками. Пусть оно само тянется к нему, как к последнему теплу, даже зная, что это и есть ее разрушение. Макс отстегивает лямки ее бюстгальтера, освобождая грудь из кружевного плена, и аккуратно стягивает трусики с бедер, оставляя ее полностью обнаженной и еще более уязвимой. Он наконец входит в нее, медленно и неторопливо, стискивая зубы от напряжения. Тугие стенки обхватывают его член так плотно, что он не удерживает похотливый стон, погружаясь в ее влажное тепло. Руки его придерживают Ангелину за бедра и помогают ему насаживать ее все глубже, контролируя амплитуду движений. Он снова это сделал. Чувствуешь? Да. Чувствую. Мне уже все равно. Как скоро он поймет, что тебя там нет? Еще пару минут. А потом? Лучше не спрашивай. Макс движется не торопясь, смакует каждый миллиметр, сдающийся ему, и не забывает потягивать цепочки зажимов, любуясь дрожью, пробегающей по ее телу мелкими судорогами — от груди до кончиков пальцев на изящных стопах. Нет ничего красивее этой обреченной покорности. Нет ничего приятнее этого шелка и бархата, что обволакивают его по всей длине, пульсируя и сжимаясь вокруг него с каждым новым толчком. Поглощенный этими ощущениями он даже не сразу замечает, что она не издает ни звука. Тело словно отделилось от сознания, хотя реакции его остались практически неизменными, кроме абсолютной тишины и подозрительно ровного дыхания. Макс замирает на секунду, прислушивается, будто пытается поймать обратную связь, и, не дождавшись, резко срывает с нее маску и наушники. Ну, что ж. Пора выныривать. Пусти меня. Я его остановлю. Нет. Я не хочу, чтобы он сломал и тебя тоже. Ангелина открывает глаза, щурясь на свет, и ловит пытливый взгляд Макса, который спустя пару секунд загорается алчной похотью. Она смотрит на него с безразличием, лицо пустое и неподвижное, словно маска, за которой уже ничего не осталось. Ни боли, ни стыда, ни желания. Сломанная кукла, разбитая игрушка, выцветшая марионетка, забытая на пыльной сцене. Он внутренне торжествует, но хочет выжать из нее еще немного эмоций, хотя бы пару вскриков или стонов, просто чтобы насладиться этими звуками, прежде чем все закончится. — Смотри мне в глаза, — приказывает Макс, чуть склоняясь вперед, и продолжает двигаться в ней, обеими руками держа подрагивающие бедра. Он действительно любит ее глаза. Особенно, когда она плачет — есть что-то притягивающее в их выражении, что появляется только когда он доводит ее до исступления, вырывающегося наружу слезами. Его ладонь взлетает и с резким, похожим на треск рвущейся ткани, звуком опускается на ее щеку, оставляя яркий розовый след. Ее голова дергается в сторону, и Ангелина тихо шипит от боли, крепко зажмуриваясь. — Смотри на меня, я сказал, — он ударяет сильнее, не заботясь о том, останутся ли у нее синяки на лице. Она обращает на него пустой, выжженный взгляд, который размывается выступившими слезами. Тушь и стрелки размазались, стекая по щекам серыми каплями, но ни один из них не пытается их стереть. Макс любит эти маленькие свидетельства покорности. У Ангелины же просто не хватает на это сил. Макс разводит ее ноги чуть шире, наращивает темп и надавливает на клитор большим пальцем, наблюдая за ее реакцией. С каждой секундой она все больше возвращается обратно в свое тело, на эту сцену, к этим ощущениям, и он безошибочно угадывает момент, в который ее нужно коснуться, чтобы она зазвучала. Ангелина стонет, подаваясь на него, и сама себя за это ненавидит, но знает — дай ему то, что он хочет, и тогда все будет хорошо. Держись. Пожалуйста, держись. Мне не привыкать. Его губы трогает самодовольная ухмылка. Левая рука скользит к груди и сжимает мягкую плоть, вырывая из ее горла все новые стоны. Их взгляды словно переплелись: его — хищный и надменный, ее — испуганный и беззащитный, как у человека, уставшего бояться. Он чувствует, как в ней гаснет остаток воли, и это — его триумф, горький и пьянящий одновременно. Макс ускоряется и тихо рычит, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как дрожат ее раскинутые ноги, как все внутри нее становится узким и жарким. Ее тело сдается его прикосновениям, все барьеры падают, кроме одного — удержать цельной ту часть себя, что еще прячется в глубине сознания. Ангелина прогибается, вцепляясь руками в край стола, и позволяет себе в последний раз поверить, что все происходящее с ней — его горячие руки на ее теле, резкие, рваные толчки, ноющее ощущение в груди — ей нравится. Глаза вновь наполняются слезами, низ живота сводит почти болезненными спазмами, отзываясь на движение его пальцев между ее ног. — Кончишь вместе со мной, — шепчет он и резко тянет цепочку, срывая зажимы. Пространство разрывает звонкий вскрик. Вспышка боли накрывает, как волна кипятка. Кажется, что кожа плавится, а кости трескаются, не выдерживая напряжения. Она выгибается, судорожно втягивая воздух, не в силах понять, стон это или дыхание. Тело пульсирует, дрожит, хочет вывернуться наизнанку, пока из этого пульса не родится то, что страшно назвать удовольствием. — Умничка… Хорошая, — бормочет он, не обращая внимания на ее реакции. Для Макса все происходящее никогда не было насилием. Скорее — обнаженной до предела истиной. Она сама просила его не отпускать ее. Просила довести до конца, даже зная, что может не выдержать. Каждый след, дрожь и всхлип были доказательством того, что она еще жива. Доказательством того, что они становятся ближе, чище и честнее. Он просто делает то, что должен. Пусть она запомнит. Пусть она поймет. И пусть никто, кроме него, не доберется туда, куда дошел он. «В конце концов, у нее всегда остается возможность меня остановить. Она этого не делает. Не сделала ни разу за все эти годы». Ангелина теряется в том, что чувствует. Знает только, что нужно потерпеть еще немного. Все ощущения слились в один тяжелый молот, что с упорством врезается в кирпичную стену ее выдержки, и ей все сложнее удерживать оборону. Она изо всех сил старается разделить физические и эмоциональные реакции, чтобы Макс не возымел ни малейшего шанса разрушить ту ее часть, которую она старательно прячет. Время той части еще настанет, а сейчас она правит бал. — Еще, — подает она голос впервые с начала этой сессии. — Сильнее. Макс издает низкий, утробный звук, и продолжает вколачиваться в нее, ухмыляясь так, словно празднует некую победу. Дыхание его короткое и шумное, глаза почти безумны — его намерение выбить из нее все сопротивление крепнет после каждого ее вздоха. Он не замечает, как она уплывает от него все дальше, погрузившись в это телесное взаимодействие, которое, как ему кажется, контролирует только он. Ангелина отпускает все, что тяготило ее, и отдается этому моменту целиком и полностью. Пусть ломает. Пусть заберет все, что сможет. Может, наконец, подавится. Ее громкие стоны разносятся гулким эхом по пустому зрительному залу. Ее тело извивается и прогибается под его руками точно так, как он и хотел. Оргазм это всего лишь способ закончить происходящее — ни больше, ни меньше. С каждой секундой она все больше чувствует, как внутри нее паутиной расходятся трещины, как отваливаются куски той личности, которая вышла на свет, почувствовав в руке смятую записку с адресом. Пусть все рассыпется прахом. Его тяжелое тело пригвождает ее к этому чертовому столу, из горла рвутся крики, пространство пахнет потом и древесной пылью. Она доживает свои последние секунды, зная, что удержать больше нечего. Все, что было ею, трещит, крошится и осыпается внутрь, словно штукатурка с потолка старого дома. С каждым толчком она теряет по одному слою, по одной маске, по одной букве из собственного имени. Тело уже не слушается — оно живет само, движется по инерции, как зверь, которого выгнали из клетки и заставили бежать, пока не рухнет. Он становится единственной опорой, гвоздем, вбитым в реальность, и это странным образом спасает: не остается ничего, кроме их дыхания, этого безысходного ритма, в котором все завершается. И когда внутри наконец что-то лопается, когда боль сливается с теплом и взрывается внутри ее головы, она понимает — та, прежняя, умерла. И это не страшно. Страшно было быть ею.