Бесконечность

Ангелина выходит из гримерной, прикрывая за собой дверь, и оглядывается по сторонам. Коридор пуст. На полу у двери стоит пара туфель на каблуках, рядом с которыми лежит новая записка. Почерк все тот же. Иди на сцену. Прямо и направо. Жду. Она тихонько фыркает, обуваясь, — его расчетливость с годами никуда не делась. Размер, цвет, высота каблука — ни единой ошибки, будто их делали специально под нее. Можно было бы принять это за заботу, да только она слишком хорошо его знает: никакая это не забота, а самая настоящая демонстрация власти. Я все о тебе знаю. Я решаю, что тебе подойдет. В этом всегда было больше контроля, чем участия. И этот контроль погружал ее в состояние, в котором она должна была верить, что провинилась и заслуживает наказания. Состояние, в котором он — тот, кто знает, как правильно. Знает, что ей нужно. Все кажется привычным, но в то же время странным. Он держался почти год — с прошлого лета. С их первой после разрыва стычки, которая закончилась звонкой пощечиной на камеру. Тогда она впервые позволила себе дать ему отпор. Тогда она не боялась, что за этим что-то последует, потому что верила, что со всем справилась, собрала и склеила себя воедино и больше никогда не даст себя в обиду. Эта пощечина была для него сигналом, что он не имеет над ней никакой власти. Что все действительно закончилось. Съемки превратились в нелепое поле боя, где они обменивались колкостями, язвили, ругались, и она не сдерживала себя, всячески показывая ему, что бояться ей больше нечего. Что она свободна от него и его правил. Что все, что было между ними — прошлое, похороненное под слоями новых побед и новой жизни. Она убеждала в этом всех вокруг — и, главное, себя. И поверила. Казалось, что он тоже поверил. Но, выходит, он действительно ждал подходящего случая. Может, думал, как это все устроить и готовился, а может — копил злость, чтобы выплеснуть все разом. Если все так, то ей придется несладко. Прекрати думать и шагай. Твое дело — следовать правилам. Тревожность возвращается и ползет вверх по позвоночнику, обхватывая виски липкими лапками. В груди ворочается холодная змейка страха, который всегда накатывал перед тем, как ей нужно было идти прямо к нему. Она знает, что ее ждет наказание, но никогда не знает, какое именно, и это заставляет сердце сбиваться с ритма, а кровь застывать в венах от беспокойного предвкушения. Коридор кажется бесконечным. Изъеденная ковровая дорожка под ногами скрадывает звук ее шагов и она движется практически бесшумно, как агнец, покорно идущий на заклание, шаг за шагом отдавая себя чужой воле. Стены словно сдвигаются, давят на нее осыпавшейся штукатуркой и сыростью, а редкие лампы под потолком мигают и потрескивают, сопротивляясь самой идее освещать ее путь. Ангелина, следуя указанию, сворачивает направо, и узкий коридор неожиданно выводит ее прямо за кулисы. Выход на сцену скрывается за тяжелой портьерой. Она замирает, касаясь рукой выцветшего бархата. За ним ее ждет точная, хладнокровная игра, где каждое движение выверено, а каждая пауза — часть ритуала. Внизу живота появляется сладкое, тянущее чувство — тело реагирует на одни только мысли, без всяких внешних стимулов. Помнит. Она сдвигает портьеру и выходит на сцену, стуча каблуками. Доски под ногами скрипят, запах пыли и старого дерева сразу же бьет в ноздри. Привычный страх и трепет переплетаются, образуя странное, почти магическое напряжение. В этом зале — порядок и контроль. Места для ее воли здесь нет. Глаза, уже привыкшие к темноте, подмечают очертания раздвинутого занавеса и старого рояля, примостившегося в углу напротив. Зрительный зал совсем не видно и ощущение такое, словно она вглядывается в бездну. А бездна вглядывается в нее. Дыхание перехватывает. Ангелина делает глубокий вдох, выходя в самый центр сцены, как на эшафот. Останавливается. Из глубины зала раздается сухой хлопок ладоней. Один. Другой. Третий. Аплодисменты. Загорается свет. Сцена освещается слепящим прожектором и Ангелина ощущает, что оказалась в самом сердце театра. В центре игры, которую он уже начал. Макс сидит в последнем ряду, расслабленно откинувшись на спинку кресла, и нарочито медленно хлопает. Его губы растягиваются в хитрой ухмылке, в глазах горит дикий, безумный огонь. Никакого восторга, лишь издевка и признание права за собой оценивать ее, как режиссер на генеральном прогоне. — Ну здравствуй, актриса, — коротко говорит он. Его, казалось бы, тихий голос разлетается по огромному помещению, отражаясь эхом от стен. — Доигралась? Ангелина резко опускает голову, пряча лицо за занавесом распущенных волос. В висках колотится пульс в такт этим раскатам эха. На него нельзя смотреть, пока он не прикажет. Правила. Всегда надо помнить о правилах. — Теперь будешь играть для меня. Она молчит. Говорить ей не разрешали. Даже дыхание кажется слишком громким. Левин не спеша встает и расслабленным шагом направляется к сцене. Ангелина ведет глазами влево и вправо, разглядывая пространство. Сцена, не считая рояля, практически пуста — неподалеку от нее стоит старенький, но крепкий дубовый стол с придвинутым вплотную стулом с резной спинкой. Никаких декораций или иных деталей. Значит, это ее сегодняшний реквизит. Макс никогда не поставит рядом что-то ненужное или лишнее. Все его безмолвные сигналы понятны ей, как дважды два. Все четко, системно и логично. Накидка, потому что прохладно. Белье, потому что красиво. Ничего случайного и беспорядочного в его действиях и поступках не бывает. — Присаживайся, — ничего больше разглядеть она не успевает. Его низкий хриплый голос встревает в ее мысли, прерывая их ровный поток. Ножки стула скрипят по деревянному покрытию сцены. Ангелина движется к стулу, не поднимая головы, и садится на него, стараясь не дрожать. — Выглядишь… неплохо, — она слышит усмешку в его голосе. Комплиментами он сыпать не любит. Во всяком случае, не в самом начале. — Готова? — Да, — тихо отвечает она, не поднимая глаз. — Умница, — он касается ее подбородка, заставляя поднять голову. — Смотри на меня. Правила? — Молчать. Терпеть. Принимать, — четко отвечает Ангелина, глядя в его строгие глаза. — Правильно, — Макс улыбается, касаясь ее губ большим пальцем. — Стоп-слово на сегодня… Бесконечность. Да блять. — Запомнила, — послушно отвечает она, не отводя взгляда. — Хорошо, — его пальцы скользят вверх по ее скуле, очерчивая четкий контур. Внутри нее все сжимается, готовое слушать приказы. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — Да, — еле слышно шелестит она. — И зачем же? — Макс поглаживает ее по щеке. Его любимая тактика. Приласкать и приголубить, перед тем как… — Я виновата. Пощечина. Резкая и быстрая, обжигающая кожу с такой яростью, что на глаза моментально наворачиваются слезы. Ангелина шипит сквозь зубы, но терпит. И молчит. — И в чем же ты виновата? — его голос приторно-ласковый, почти медовый, да только она знает, что за этим медом скрывается несгибаемый стальной стержень. — Я… я сказала… — боль еще звенит в голове и слова никак не собираются в предложения. Пощечина. По щекам начинают катиться слезы, оставляя после себя тонкие черные дорожки от туши. — Что ты сказала? — а вот и сталь. Ангелина не понимает, что ей ответить. Не знает, что именно он хочет услышать, и от этого становится намного страшнее, чем было до этого. Логичная предсказуемость внезапно ломается, оставляя ее наедине с этим пульсирующим страхом. Она решает молчать. Молчать и глотать этот затхлый воздух, пахнущий смолой старых балок и застоявшейся пылью. Иногда это срабатывало и Макс просто переключался, забывая о вопросе. — Отвечай, сука, — шипит он, наклоняясь к ее лицу, и почти касается ее губ своими. Она молчит и вжимается в сиденье. Лучше ничего не отвечать, чем ответить неправильно. Шершавая спинка стула впивается в ее кожу, оставляя занозы. Ощущение не из приятных, но после двух пощечин — почти божественное. На него хотя бы можно отвлечься, чтобы забыть о боли. Единственная мысль, которая ее немного успокаивает — по лицу он больше бить не будет. У них съемки. — Молчишь? Правильно делаешь, что молчишь, — выплевывает он, вцепляясь пальцами в ее затылок. — Столько хуйни нагородила, что теперь пол-страны это будет обсуждать. Адреналин течет по венам. Становится жарко. Тело горит, лицо пылает, а его рука продолжает тянуть ее за волосы, заставляя запрокинуть голову и тяжело дышать ртом. — Тридцать секунд, значит. Посмотрим, на что способно твое тело за тридцать секунд, — шепчет Левин и резко тянет ее на себя, поднимая со стула. Стул с грохотом отъезжает назад. Макс разворачивает ее, снимает накидку и укладывает животом поперек стола, прижимая спину ладонью. Звякает пряжка ремня. Ангелина съеживается и крепко зажмуривает глаза, готовясь к тому, к чему невозможно подготовиться по-настоящему. — Считай вслух. Собьешься — начинаю сначала, — предупреждает Левин. И замахивается. Удар. — Один, — выдыхает Ангелина сквозь стон, вцепляясь руками в край стола. Удар. — Два, — терпи. Ты заслужила. Ты виновата. Удар. — Три, — пряжка врезается в нежную кожу, моментально оставляя яркий кровоподтек. Это происходит не со мной. Это просто тело. Оболочка. Меня здесь нет. Ангелина изо всех сил старается не сбиться со счета и не кричать. Криков он не любит. Может за каждый крик ударить лишний раз. Еще удар. — Четыре. Она отключается от происходящего, оставляя тело за себя считать, пока разум прячется в глубине сознания. Ремень взлетает и опускается снова и снова — ритм, похожий на метроном, ломает дыхание. Слой за слоем сознание отступает, прячась за воображаемой стеной. Она видит, как тело подчиняется ритму ударов, как кожа горит, как мышцы напрягаются, но словно со стороны, как дух, парящий под потолком и разглядывающий происходящее. К пятнадцатому удару ладони онемели от того, как крепко она вцепилась в столешницу. К двадцатому губы опухли от того, что она кусала их, сдерживая крик. К тридцатому — ноги уже не держали, и только ладонь, придерживающая ее спину, не давала соскользнуть вниз. — Тридцать, — сипит Ангелина. В горле пересохло, как после долгой пробежки, ягодицы и бедра горят, как огнем опаленные. Левин наконец останавливается. Тишина после ударов звучит громче, чем хлест ремня. Справилась. Не сбилась. Умничка. Он медленно кладет ремень на стол рядом с ее лицом — так, чтобы она видела, что пока оружие отложено, и наклоняется к ее уху: — Это только первый раунд. Ангелина не слышит толком, что он говорит. Боль затопила ее от края до края и она пытается отдышаться, пытается сбросить ее, как змеиную кожу, но она прилипает, не отстает. Хочется кричать во всю глотку. Нельзя. Кричать нельзя. Будет хуже. Макс ворочает ее, как куклу, перекладывает на спину, раздвигает ноги. Стол холодит лопатки, и этот холод резким контрастом тушит остатки огня. Его пальцы скользят вверх от колен, поглаживая внутреннюю поверхность бедер. Горячие, настойчивые — он точно знает, куда надавить, чтобы ее тело снова откликнулось. Между ног разрастается приятное пульсирующее тепло, отдающееся в бедра и низ живота. Каким бы диким ни казалось происходящее, оно ей знакомо, и мозг по привычке отдает сигналы, включая желание, как по нажатию кнопки. Она запрокидывает голову, прикрыв глаза, и цепляется за это ощущение, как за якорь. Пусть оно перекроет жгучие следы ремня. Пусть переключит ее из боли в то, что он назовет наслаждением. Он оттягивает ткань трусиков, смещая их вбок, двумя пальцами погружается в ее горячую, трепещущую влажность и безразлично хмыкает. Ангелина крепко сжимает зубы и напрягается всем телом, чтобы случайно не застонать. Его прикосновения фальшиво-нежны и притворно-аккуратны, и она сама не замечает, как подается навстречу размеренным движениям его пальцев внутри нее. На секунду ей кажется, что все закончилось и он решил не наказывать ее, а подарить, наконец, ту ласку, которой ей всегда хотелось. Словно в подтверждение ее мыслей Макс надавливает большим пальцем на клитор и медленно, почти лениво вырисовывает круги подушечкой пальца. Она тихонько мычит, выгибаясь под его настойчивыми ласками, и чувствует, как нарастает пульсация между ног, как она намокает все сильнее, так что каждый его толчок уже звучит в ней влажным, откровенным звуком. Он будто нарочно тянет ее все ближе к краю, и когда тело уже готово сорваться, резко вынимает пальцы. Внутри нее все обрывается. Скопившееся напряжение схлынуло как волна, оставив после себя вязкую пустоту и мерзкое ощущение, будто ее обманули на полпути. — Готова, — хладнокровно констатирует он, разглядывая мокрую руку со следами смазки и подносит пальцы к ее рту. — Оближи. Ангелина послушно приоткрывает губы, позволяя ему скользнуть внутрь, и старательно собирает с пальцев вкус самой себя, медленно, тщательно, как он любит. Макс смотрит сверху вниз, проверяя, насколько покорно она выполнит приказ. В горле поднимается стыд, перемешанный с новым витком запретного трепета. Он и не думал доводить ее до пика. Просто готовил к следующему раунду. — Хорошая, — он легко усмехается, вынимает пальцы из ее рта и размазывает остатки ее смазки и слюны по напряженному животу. Странное чувство раздвоения, начавшееся еще в гримерке, усиливается с каждой секундой. Та часть, которую она уже успела наречь “призраком”, кричит и бьется внутри, пытаясь достучаться до другой, которая тонет в контроле и подчинении. Все слова, крики и эмоции разбиваются о плоть, что откликается на каждое движение, игнорируя разум. Каждое прикосновение Макса словно цементирует слабую часть, делая сильную все более беспомощной. Она лишь наблюдает со стороны, без возможности вмешаться. — Продолжим? Ее ответ ему неинтересен. Выбора у нее нет. Между ног упирается что-то холодное и твердое, заставляя мышцы сжаться от неожиданности, но Макс продолжает давить, не обращая внимания на сопротивление тела. — Расслабься, — бросает он ей и она вынужденно подчиняется. Тяжелый гладкий корпус игрушки проскальзывает в нее и протестующее тело предательски слабеет, позволяя проникновению углубиться. Она чувствует, как ее внутренние стенки натянуто обхватывают гладкую форму, не оставляя ни малейшего пространства. Начинается его любимое. Контроль. — Поиграем немного, — издевательски тянет Макс, вынимая из кармана телефон. — Посмеешь кончить без разрешения — добавлю еще тридцать ударов. Одно нажатие на экран — и вибрация пробегает по ней резкой дрожью, постепенно разливаясь по всему телу. Ангелина хватает воздух ртом и выгибается до боли в пояснице, пока Левин повышает интенсивность, водя пальцем по экрану телефона. — Можешь стонать, — шепчет он ей на ухо, внезапно оказываясь рядом с ее лицом. — Я сегодня добрый. Наслаждение в этой игре отсутствует напрочь, искусственное возбуждение от пронизывающего каждую клетку механического импульса граничит с болью, и Ангелина пытается привычно отключить разум от тела, как делала до этого. Макс тут же замечает ее отсутствующий взгляд и переключает режим — игрушка начинает быстро и четко пульсировать, сбивая ее отвлеченность и возвращая обратно в реальность. — Двадцать девять… Тридцать, — игрушка выключается. Оказывается, Макс все это время отсчитывал секунды. В попытках скрыть разум она этого даже не заметила. — Я все вижу. Не пытайся спрятаться. Все равно не поможет. Его ледяной тон обрушивается на нее, как ведро воды. Раз заметил — значит, будет всячески ей мешать. Переключать режимы, воздействовать физически, тормошить и трясти, может даже ударить. Только чтобы она оставалась в этом состоянии подавленности и чужого контроля. Чтобы в какой-то момент не выдержала и сорвалась, а он мог наказать ее еще раз. — Ну что ты так переживаешь, это ведь всего тридцать секунд, — Макс снова включает игрушку и она стонет сквозь зубы, зажмурившись так сильно, что перед глазами начинают плясать разноцветные круги. — Я на большее-то не способен… Вот же сука. Убью. В мысли прорывается настоящая Ангелина: ненависть и ярость, которые казались такими далекими, вспыхивают внутри и давят на грудь. Она рычит и тянется рукой к промежности, чтобы вынуть чертово виброяйцо, но Макс резко бьет ее по запястью и прижимает обе руки к столу, заставляя снова подчиняться. — Не дергайся, дура, — подчеркнуто спокойно говорит он. — Еще раз так сделаешь — отхлестаю прямо по рукам. Ремнем. Ее дыхание застревает в горле, ноги дрожат, внутренние мышцы сжаты до предела, а внизу все еще тянет и пульсирует, смешивая боль и удовольствие в одно неразрывное ощущение контроля. Она знает: скажи “Бесконечность” — и все мгновенно схлопнется, но слово, как кость в горле: давит, царапает, не проходит. Ей легче выдержать, чем признаться, что не справилась. И она снова выбирает молчание. — Если хочешь это прекратить, можешь просто кончить, — ухмыляется он, выключая игрушку. — Правда, сидеть какое-то время не получится… Ангелина выдыхает, вцепляясь пальцами в край стола, и готовится к следующей волне. Сейчас она держится, но он будет мучить ее, пока она не дойдет до самого края и не начнет плакать и умолять. — Я бы продолжал это бесконечно… — низкий гул вновь набирает силу. — Давай-ка повысим сложность. Макс становится вплотную к ней, распластанной на столе, и его рука вновь оказывается у нее между ног. Пальцы начинают мягко массировать возбужденный клитор и из ее груди против воли вырывается первый громкий стон. Сопротивляться его касаниям становится сложнее. Сложнее, чем этой чертовой вибрации, потому что его руки знают, как прикоснуться и с какой силой нажать, чтобы она моментально взорвалась ошеломляющим оргазмом. Ангелина пытается закрыться, свести колени вместе, но он грубо шлепает ее рукой по бедру и разводит их, не прекращая мучительную пытку. Тридцать секунд. Надо продержаться всего тридцать секунд. Ты сможешь. — Ну покричи для меня, — Макс повышает интенсивность на максимум и ускоряет движения, разгоняя ее стоны до резкого, рвущегося потока, который вырывается из горла, отзываясь на это болезненно-сладкое насилие. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Ее тело сотрясается в судорогах, а она тщетно борется с накатывающим оргазмом, мысленно отсчитывая секунды, и кричит так, что горло назавтра точно будет саднить. Ангелина крепко сжимает кулаки, до боли вгоняя ногти в ладони, и это маленькое движение спасает ее на последней секунде, отодвигая разрядку, которая одновременно и желанна, и страшна. Страшна болью, которая за ней последует. — Какие мы терпеливые, — хмыкает Макс, убирая руку и выключая прибор. — Прямо-таки неожиданно. Она растекается лужицей по столу, руки безвольно свисают, голова повернута набок. Сил держаться практически не осталось — низ живота тянет, промежность ноет и пульсирует от перевозбуждения, и каждое воспоминание о его руках и ритме игрушки продолжает будоражить тело, делая ожидание следующей волны почти невыносимым. Она тяжело дышит, грудь вздымается и опускается, дыхание срывается на короткие хриплые вздохи, как у тонущего, вырвавшегося на поверхность. Голова пуста, ни единой мысли внутри, лишь истощение и понимание, что ее тело ей больше не принадлежит. — Не расслабляемся раньше времени, — Макс резко сдвигает ее ноги, выпрямляя их, и ловко стягивает бедра ремнем, затягивая потуже. — Отдохнула? Ну, погнали дальше. Ощущения меняются. Из-за сведенных, сжатых вместе бедер, вибрация концентрируется в одной точке и она вся вытягивается, как струна, еще сильнее сжимая игрушку между ног. Маленькая хитрость Макса, все, как он любит — расслабиться она не может, а напряжение лишь усиливает эффект. Его тяжелая рука ложится ей на шею и сдавливает нежное горло, превращая стоны в тихие хрипы. Ангелина широко открывает глаза и испуганно смотрит в его жестокое, искаженное злостью и похотью лицо, понимая, что сопротивление бессмысленно, что вся ее воля растворяется в этом безжалостном контроле, и в глазах Макса она видит только собственное отражение покорности. — Рот у тебя блядский, — шипит он и безжалостно впивается в ее губы своими, по-хозяйски проникая языком внутрь. Она почти забыла его вкус. Он совсем не изменился, остался таким же, как и его запах — дымный и мятный, с легкой сладостью и табачной горечью. Поцелуй для нее — неожиданность, которая выбивает из колеи еще сильнее, и все ее попытки удержаться на краю пропасти летят в тартарары. Все смешивается: его губы на ее губах, рука, сжимающая горло, и непрекращающиеся ни на секунду толчки внутри нее превращаются в единое цунами, поднимающееся все выше и выше, грозящее накрыть ее с головой и забрать с собой на дно, откуда она не вынырнет уже никогда. Не могу больше. Не могу терпеть. Не могу. Не могу. Не могу. Ее трясет и колотит так сильно, что она ударяется затылком о твердую поверхность стола. Воздуха не хватает, голова кружится, по щекам начинают течь слезы. Накопленное ищет выход. Секунда. Другая. Третья. Сознание уплывает. Выдержка трещит по швам. Все. Сдаюсь. Будь что будет. — Можно, — в ту же секунду шепчет Макс прямо ей в губы и убирает руку. Взрыв. Ангелина выгибается всем телом и кричит на пределе возможностей, желая выплеснуть все застрявшие в ней эмоции и зашкаливающее напряжение. Оргазм пробирает до самых костей, превращая ее в один пульсирующий, горящий комок нервов. Каждая мышца в теле судорожно сокращается, подчиняясь единому, неуправляемому ритму. Она сжимает столешницу пальцами, будто это единственная точка опоры во вселенной, пока все вокруг сжимается до узкого туннеля из звука и боли и вдруг распадается, оставляя после себя дрожащую пустоту. И темноту.