Под Черной Рукой

      Споры моих спутников о принятых мною решениях — как будто они могли что-то изменить на данном этапе — продолжаются ещё долго после того, как я оставляю их препираться у костра и пытаюсь немного отдохнуть. Страсти накаляются: все постепенно начинают осознавать, что Врата Балдура могут оказаться лишь очередной ступенью на пути к разочарованию и, вполне вероятно, к щупальцам.       Разумеется, когда мне наконец удаётся заснуть, пока в голове крутятся тысяча мыслей об откровениях Горташа, нас будит Мизора. Я поднимаюсь с затуманенным взором и, увидев её самодовольное лицо, мрачно утверждаюсь в мысли: она специально подгадала время, чтобы посильнее досадить мне после недавнего пренебрежения. Это не добавляет симпатии к ней.       Но приятно, что Уилл злится на неё, а не на меня.       — Я пришла договориться, — щебечет она, пока две её приспешницы поднимаются из пламени за нашими спинами. Классическое предложение: местонахождение герцога Рейвенгарда в обмен на возвращение Уилла под её каблук; либо его смерть и свобода Уилла. В её словах было столько лазеек и пустых обещаний, что меня искренне расстроило бессилие Уилла видеть их насквозь — но, с другой стороны, это ведь он заключил первоначальную сделку.       — Просто разорви пакт, Уилл, — устало бросаю я и поверачиваюсь, чтобы вернуться в постель, предоставляя человеку самому разбираться с последствиями и горем. На данный момент от живого герцога мало проку, особенно учитывая мои новые союзы. А из любой сделки всегда найдется выход. С этой мыслью я и проваливаюсь обратно в сон.       На следующее утро я обнаруживаю, что мною владеет потребность подтвердить часть информации, которую я приняла как данность на коронации Горташа. За завтраком, пока мы бездельничаем у огня, а Лаэзель подозрительно косится на похожую на яичницу смесь, приготовленную Гейлом, я спрашиваю группу как можно более непринужденно:       — Если бы нам нужно было незаметно найти способ попасть в Аверно, к кому бы вы обратились?       Мой вопрос вызвает жаркую дискуссию об опасностях преисподней. Карлах выдает весьма колоритные описания того, какая это дыра, возникают вопросы о нынешнем местонахождении Рафаила, и всё это время Астарион хранит странное молчание.       Позже, перед тем как отправиться в путь, я отвожу его в сторону.       — Астарион, — начинаю я, осознав, что избегала его и этого разговора с самого возвращения со Змеиной Скалы. Я откашливаюсь и пробую снова. — Астарион, у меня было видение. Я узнала, что я — отродье Баала.       Он реагирует с подобающим ужасом, что вызвает во мне смесь удовлетворения и возмущения, учитывая его собственную природу.       — А я-то думал, ваш род вымер. Лишний раз доказывает: всегда нужно проверять факты. — Он изучает меня так пристально, будто у меня только что выросла пара лишних конечностей. Я мрачно думаю, что ради шутки могла бы и впрямь их отрастить. — Знаешь, я уже жил во Вратах Балдура, когда отродья Баала появились впервые. Я едва осознавал это — сидел взаперти в псарне как молодое отродье. Даже захватывающе, что теперь я смогу воочию увидеть это кровопролитие. В прошлый раз я чувствовал себя страшно немодным, пропустив такое веселье.       — Это еще не всё, — быстро добавляю я. — Что бы ни было между нами, нам нужно это прекратить.       Он колеблется.       — Это из-за того, что ты узнала? Отродье Баала или нет, твоя тьма меня не пугает.       — Дело не только в этом, — признаюсь я. — Я по кусочкам собираю то, кем я была до наутилоида. Ты знал, что я потеряла память. Похоже, та старая жизнь никуда не делась. Если я захочу её вернуть.       Он переваривает это.       — Если ты захочешь... — Он вздыхает. — И звучит всё так, будто ты действительно этого хочешь. Вряд ли я могу тебя винить. Сейчас мне особо нечего предложить тебе, кроме новых проблем.       Его печальные оленьи глаза едва не затягивают меня обратно, но я не могу выкинуть из головы другие глаза — тёмно-карие, почти чёрные.       — Твои проблемы для меня не обуза, мне будет в радость их решить, — решительно говорю я. — То, что наши отношения меняются, не делает мою клятву помочь тебе встретиться с Касадором и совершить ритуал Вознесения менее значимой. Клянусь тебе.       Моя клятва возвращает ему толику достоинства — он выпрямляется, снова обретая беспечный вид, на губах играет ухмылка.       — Тогда это начало, а не конец. Я уже вижу себя. Лорд, Король, Владыка.       — Вознесённый вампир, — произношу я, а затем повторяю вопрос: — Так, если бы нам нужно было незаметно найти способ попасть в Аверно, к кому бы ты обратился?       — «Дьявольская доля».

***

      Несмотря на предупреждения о риске, я отправляюсь в путь одна.       Здание, в котором обитает дьяволистка, выглядит подобающе демоническим: обнесенное решеткой, внушительно массивное и щедро украшенное головами различных дьяволов, которые непристойно скалятся на прохожих. Мне сразу понравилась эта вычурная безвкусица. Внутри царит тишина, и всё напоминает музей с уникальными экспонатами; я узнаю череп дьявола смерти прямиком с Плана Фуги и хмурюсь: откуда я это знаю?       За прилавком щеголеватая дварфийка в золотисто-коричневой броне начинает свою заученную речь для новых клиентов, а затем прерывается:       — О... это ты. Твой паршивый дружок оставил это на моём полу в ваш прошлый визит.       Она достает из-под прилавка черный цилиндр, украшенный позвоночником какого-то зверя, и протягивает его мне. Я беру его, верчу в руках и мгновенно понимаю — он принадлежит моему дворецкому. Должно быть, у него есть запасной.       — Я так понимаю, тебя зовут Хелсик, — медленно произношу я, встречаясь с ней взглядом. — Тебе придется напомнить мне о нашем прошлом сотрудничестве.       Дьяволистка ведет себя раздражающе меркантильно, но в конце концов мы сходимся в цене, и я передаю ей золото. Мой кошелек выглядит удручающе пустым.       — Я помогаю людям вламываться в Преисподнюю. Это мой профиль. Я открыла портал для тебя и лорда Горташа, — наконец делится она, пряча золото в карман. — Вы двое хотели кое-что украсть у Мефистофеля, так что я пробила дыру прямиком в пыльные хранилища архидьявола. Вы, негодники, украли корону Карсуса. Разъярили Мефистофеля донельзя — полагаю, когда-нибудь вам придется за это заплатить. А еще вы привлекли внимание другого дьявола, Рафаила. Он весьма амбициозен. Остается только гадать, какие у него были планы на эту корону.       Он знал меня раньше.       — А если я захочу посетить Дом Надежды Рафаила? — спрашиваю я. Именно там он должен хранить мой контракт.       — Буду рада помочь. Твои дела в Аверно меня не касаются, — весело отвечает она. — Мое дело — получить оплату.       Иллитид скользнул в мои мысли:       Подобная затея равносильна самоубийству. Даже не думай об этом.       Я впадаю в холодную ярость от этого вмешательства, от напоминания о том, что мой разум мне не принадлежит.       «Просто собираю информацию», — посылаю я ответную мысль, концентрируясь на том, чтобы вышвырнуть его из своей головы.       — Возможно, позже, Хелсик, — говорю я. Подталкиваю по прилавку еще один кошель с золотом — на этот раз по собственной воле. Теперь я официально нищая. — А пока... скажем так, я об этом не спрашивала.       Дверь «Дьявольской доли» закрывается за моей спиной с мягким щелчком, который буквально кричит: «Дорого! Роскошно! Импортно!» Я с горечью думаю о том, сколько денег я, должно быть, оставила здесь раньше — и сейчас. И на этот раз лишь ради того, чтобы получить одно-единственное независимое подтверждение того, что я и так считала правдой.       Я остаюсь наедине со своими мыслями. Хотя нет, не совсем.       — Кровная родня, гуляешь без своих маленьких друзей? Как смело — приползти домой, когда руки черны от сажи костяного лорда.       Серебристый голос мурлычет мне в самое ухо.       — Орин, — произношу я и оборачиваюсь к ней.       Я вижу эту бледную женщину впервые с того сна у алтаря две ночи назад. Интересно, видела ли она то же самое? Знает ли она, что благословение Баала по праву принадлежит мне, а она — лишь откормленный ягненок для заклания? Судя по её насмешкам и той непринужденной, небрежной манере, с которой она приближается ко мне — нет, не знает.       — Отец смеётся над тобой, — заявляет она. — Выпрашиваешь одобрение из рук тирана. Что, даёт лакомство, если служишь и просишь?       — Я бы хотела поговорить с тобой цивилизованно, — отвечаю я. — Если ты на это способна.       — Мои клинки не скажут ничего такого, чего не вырвут из твоей плоти.       — Тебе понравилось сидеть на моем месте? — спрашиваю я. — Сомневаюсь, что всё это время тебя окружали лишь окровавленные сердца да милые улыбки.       Я делаю резкий шаг вперед, и Орин отшатывается. Медленная улыбка расплывается на моем лице.       — О-о, — выдыхаю я. — Так ты всё еще меня боишься.       — Я не боюсь твоего отбитого месива вместо мозгов! — выплевывает она, но её иллюзия дала трещину, она надломлена, а я узнаю добычу, когда вижу её.       — Думаю, боишься, — холодно говорю я. В переулке с нами двое горожан и трое детей. Приемлемо. — Закончим это здесь и сейчас?       Она улыбается убийственной улыбкой.       — Мои клинки остры и сладки. Ты ведь жаждешь меня, не так ли? Жаждешь почувствовать сталь на своей коже.       Жребий брошен. Проходит лишь миг, и мы сплетаемся в схватке. Её кинжал, в рукояти которого мерцает кроваво-красный нетерийский камень, прижат к основанию моей челюсти — острая, как бритва, кромка в волоске от моей кожи. Мой кинжал — у неё на затылке, там, где позвоночник соединяется с черепом. Я удивляюсь её медлительности и на мгновение представляю, как наши клинки начинают движение: её уходит вверх, дробя челюсть и пронзая голову; мой — перерезает ей хребет.       Но почему она медлит? Лезвие моего кинжала уже пустило кровь, её же замерло в нерешительности. Меня пронзает внезапная догадка.       — Ты не можешь меня убить, — произношу я вдруг. — Ты не можешь пролить ни единой капли моей крови. Короткая пауза, и следом:       — Отец тебе не позволит.       — Твой череп забит мыслями о моем клинке в твоей челюсти — как он режет, режет и режет, — насмехается она, но её кинжал не двигается ни на миллиметр.       Я закрываю глаза и вдыхаю её запах — мускус, вонь многодневной крови, засохшей на её платье и в волосах. Она мучительно близка к совершенству, и я внезапно жажду, чтобы её кинжал нажал, разрезал, отсек. Я опускаю свой клинок.       — Ну же, сделай это, — подначиваю я её. — Если наш отец позволит тебе это святотатство — пролить его кровь там, где её уже не вернуть. Думаешь, он тебя простит? — Я облизываю губы. — Способен ли он прощать?       Я жду лишь мгновение, и когда открываю глаза, её уже нет у моего горла — она стоит поодаль, опустив кинжал, отвергнутая. На миг она выглядит потерянной.       Затем:       — Ты слаба, родня по бойне, — выплевывает она. — Ты была слаба, когда я вогнала сталь в твой череп. Теперь все эти интриги, годы власти в храме — всё забыто.       — Ты сделала мне подарок, — мягко парирую я. — Шанс узнать, кем я хочу быть, не зная того, кем я была.       — Любимая доченька! — Эти слова звучат одновременно как проклятие и издевка. — Твои клинки грубы и безвкусны; у тебя нет таланта к резне, какой есть у меня.       С такого расстояния она кажется мне всё менее опасной — скорее ребенком, отчаянно ищущим одобрения хоть от кого-нибудь.       — Сестра, — пробую я снова. — Ты одна из двух людей во всем мире, с кем я могу говорить открыто, не скрывая части себя. Я знаю, что с Горташем ты не ведешь светских бесед за чаем. Останься, прошу, и поговори со мной.       — Скоро я увижу, как ты истекаешь кровью, — бросает она, разворачивается на каблуках и исчезает. Но теперь я знаю её след — это запах раненого зверя с занозой в лапе.       Ноги медленно несут меня по извилистым улочкам Нижнего города. Повсюду слышны жалобы на «Балдурский вестник», сплетни о коронации и мерный топот патрульных Стальных Стражей. После третьего тупика и очередного тенистого переулка я смиряюсь с тем, что город для меня неузнаваем, он потерян в провалах моей памяти.       Но, несмотря на мою растерянность, я в конце концов добираюсь до цели — тускло освещенная поношенная лавка с деревянной вывеской: «Обувщик Флимм». Когда я вхожу, меня встречает пожилая пара, которая, кажется, возглавляет фан-клуб Горташа: плакаты на стенах, мемуары с автографами и распродажа туфель.       Обувь не стоит упоминания, а вот личинки в их черепах — вещь очень и очень интересная. Я тянусь к ним, применяя власть, и скольжу в расколотый разум женщины.       «Только не ты… Первая, кто услышала настоящую меня за столько месяцев, и это — ты! Убирайся от меня!»       «Вы меня знаете?» — думаю я с удивлением.       «Теперь без одного глаза, шрамов прибавилось, но да — ты та же самая, что ворвалась к нам с мужем в постель почти двенадцать лет назад. Всё, что тебя интересовало — малютка Энвер, кто он такой, ничего важного...»       Медленно и верно я вытягиваю из них правду: как они продали своего ребенка Рафаилу, чтобы покрыть долги обувной лавки, и как Горташ отомстил им с помощью личинок несколько месяцев назад. После этих откровений я отступаю на шаг, чтобы оценить его работу. Это изящная пытка — запереть кого-то в собственном разуме, лишив возможности действовать, но оставив полное осознание происходящего. И вдвойне эффективно, ведь внешне никто и не заподозрит неладное.       Я оставляю их ровно в том же состоянии, в котором нашла.

***

      Гейл хочет купить книгу, так что мы отправляемся в путь. Чтобы держать все свои проблемы в поле зрения, я приглашаю Карлах и Джахейру составить нам компанию в этом походе по магазинам. Обе поначалу выглядят воодушевленными, но их лица принимают разочарованное выражение, когда они понимают, что речь идет о свитках, а не о мечах. Меня бы это позабавило, не будь я с ними полностью согласна.       У входа в «Волшебные принадлежности» мы проходим мимо наёмника, который когда-то навел нас на след Песни Ночи. Он пытается вымогать у нас деньги (что довольно трудно сделать, учитывая, что в нашем сундуке с припасами осталось всего четыре яблока, три картофелины и восемьдесят бутылок дешевого вина). Но это служит напоминанием: Песня Ночи, сама Дева Эйлин, всё еще отдыхает в моем лагере. Непривязанный тигр, который в какой-то момент очень внимательно присмотрится к моим прошлым поступкам и сочтет их непростительными.       Башня волшебника выглядит довольно внушительно — золото, арки и невозможные углы, — но всё это кажется скорее декорацией, чем чем-то существенным. Будто владельцу было важнее произвести впечатление, чем стать лучше. Когда мы добираемся до вершины башни и встречаем её хозяина, высокомерного и надменного Лорроакана, это ощущение окончательно подтверждается.       — Так вы её встретили, — говорит он, и после нескольких картинных покручиваний усов мы отклоняем его щедрое предложение и уходим. На обратном пути мы обчищаем его до нитки. Гейл получает свою книгу, мои сундуки снова полны золота, и никто ничего не замечает.       В нескольких шагах от башни стоят торговцы доспехами и клинками.       — Погодите, я её знаю! — восклицает Карлах и подбегает к дварфийке у одного из прилавков.       Джахейра, почуяв возможность получить скидку, пристраивается рядом и начинает рассыпаться в похвалах её кузнечному мастерству. Гейл отвлекается не меньше: перед ним предстает тот самый потрёпанный длиннобородый волшебник, который принес ему вести о сфере в груди. Не успеваю я опомниться, как все трое моих спутников поглощены разговорами — и я использую этот момент, чтобы ускользнуть обратно внутрь.       Пока они заняты, я возвращаюсь, надеясь остаться незамеченной.       — Ты вернулась. И всё еще без Песни Ночи.       Я непринужденно иду через комнату, пока не оказываюсь в самом центре; достаточно далеко от его элементалей, чтобы они не могли меня окружить, и имея достаточно места, чтобы прыгнуть вниз и использовать «Плавное падение», если потребуется.       — Я предлагаю тебе возможность убедить меня в том, что риск этой твоей сделки того стоит.       — Разве бесконечных гор золота, которыми я тебя осыплю, недостаточно? — спрашивает маг. Он всё так же развалился в кресле, закинув ногу; на мгновение я представляю, как тащу его за длинные патлы, пока он не повиснет в воздухе.       — То, что мне нужно — не золото, — отвечаю я, про себя отмечая, что он ещё не в курсе пустых сундуков. — Скажу прямо: Эйлин уже вырывалась из «Клеток Души». Их будет недостаточно, чтобы удержать её. И если мы сделаем это, а она сбежит — мы не переживем встречи с ней.       Он фыркает:       — Ты её боишься.       — Только глупцы притворяются, что не ведают страха, — пренебрежительно бросаю я. — Страх обостряет чувства, проясняет мысли, предупреждает. Важно лишь то, как ты им пользуешься. Страх может быть оружием или слабостью. И если бы ты встретил Деву Эйлин, ты бы понял, почему мы ведем этот разговор наедине.       Он слушает.       — Что ты предлагаешь?       — Я знаю о копье, которое может убить её, — говорю я и, видя, как он внезапно поперхнулся, поднимаю руку. — Нет, слушай. Я понимаю, ты хочешь разделить её бессмертие. Этого не случится. Сейчас я предлагаю тебе варианты.       — Вариант первый: я говорю ей, что ты хочешь её заточить. Она приходит сюда и убивает тебя. Вариант второй: я говорю ей, что ты хочешь её заточить. Она приходит сюда, и мы убиваем её.       Я чувствую холодное удовлетворение от того, что Лорроакан теперь сидит ровно.       — Проклятая дура, — рычит он. — Она бесценный артефакт!       — Тогда предложи мне третий вариант, который позволит использовать её силу до того, как она умрет, — парирую я. — Я не уйду отсюда, зная, что аасимар жаждет моей крови.       Он хмурит брови и поджимает губы; это прибавляет ему лет десять.       — А что если заключить её силу в монету души? — наконец произносит он.       — Ты умеешь ковать адское железо? Здесь? — Я обвожу рукой слишком вычурный интерьер, в котором явно не хватает кузницы.       — В город завезли немало этого добра, — огрызается он. — У меня есть несколько заготовок. Не знаю, вместят ли они всю её мощь, но это лучше, чем если она пропадет навсегда. — Он воодушевляется. — Возможно, её можно будет использовать для питания какого-нибудь некромантского устройства, которое я смогу носить на себе.       Я взвешиваю эту идею, прокручивая сценарии в голове, и в конце концов киваю.       — Нам нужно будет превратить её в труп, прежде чем ты успеешь произнести адские слова, чтобы пленить её дух, — говорю я, а затем добавляю: — ...Я полагаю, ты уже тестировал это заклинание?       — Просто держи своё копьё при себе, — отрезает он. — Остальное я сделаю сам.       На выходе из башни я покупаю у прилавка несколько свитков, весело насвистывая, и возвращаюсь к своим спутникам. Джахейра нашла рапиру и пробует её остроту на беззащитном воздухе, а Гейл хандрит, подперев бока руками и глядя в небо.       — Я так понимаю, Эльминстеру не понравилось, что ты решил не обрекать себя на очень громкую и разрушительную смерть? — спрашиваю я.       — Мистра хочет меня видеть, — ворчит он. — Всё, что потребовалось, чтобы привлечь её внимание — это понять, как перековать предмет, который когда-то её погубил. Это совершенно очевидно, если призадуматься.       Вернувшись в «Эльфийскую песнь», мы посвящаем остальную часть отряда в события дня, начиная с просьбы Мистры. В кругу нашлось несколько человек, которые не слышали всей истории прошлого Гейла с богиней.       — Ну и ну, — говорит Астарион, приподняв брови. — Это определенно придает иное значение фразе «войти в Плетение».       — Ты должен встретиться с ней, — настаивает Шэдоухарт. — Ты обязан — даже если это будет больно. Нельзя убежать от расплаты со своим божеством.       Ясно, что она думает о чем-то совсем другом — мы всё еще искали связного шаритов.       Наконец Джахейра заводит речь о Лорроакане.       — Сегодня день выдался богатым на волшебников, — говорит она. — Амбиции нашего Гейла и близко не стоят с планами мага, пожелавшего вновь заковать Деву Эйлин в цепи.       — Послушайте, что это? Молю, скажите, чего он хочет от Девы Эйлин? — Аасимар, часто погруженная в свои мысли, оживляется при звуке своего имени и вступает в разговор.       — Он назначил награду за твою голову, желая снова заточить тебя в «Клетку Души», — говорю я.       Её глаза вспыхивают священным светом.       — Ах, злодей! О, он должен встретить свой конец, ибо свет Лунной Девы не будет пленён вновь!       — Астарион, Минтара, Шэдоухарт — почему бы вам троим не пойти со мной? — предлагаю я. — Уверена, подмога не помешает.

***

      Когда наступает момент предательства, Минтара и Астарион беспрекословно следуют моему новому приказу, мгновенно расходясь по флангам, чтобы зажать дочь Селунэ в тиски. Но прежде чем вмешаться, я позволяю Деве Эйлин зайти достаточно далеко в угрозах магу; тот смотрит на меня с растущей паникой, пока паладин сулит ему всевозможные телесные кары. Всегда полезно показать людям, почему они перед тобой в долгу, прежде чем этот долг возникнет.       Когда я обнажаю меч и встаю за её спиной, в её глазах мелькает боль — и я чувствую, как внутри меня что-то с треском рвется, окончательно ломаясь.       — Предатели! — неистовствует она. — Я убью вас, ваших детей и детей ваших детей! Я сравняю эту башню с землей и сотру ваши кости в прах!       Мирмидоны мага оказываются на удивление эффективными в бою (чего не скажешь о Лорроакане), и знание того, что исход предрешен, дает мне свободу наслаждаться каждым ударом, сходиться вплотную и обрушивать на неё свои карающие кары. Когда кровь начинает пятнать эти идеальные серебряные доспехи, шаг за шагом превращая свет Селунэ во тьму, единственное, что я чувствую — это покой и тепло, разливающееся внутри. Чувство, которое я привыкла связывать с одобрением Баала.       Только в конце битвы, стоя над трупом Эйлин — сломленной, с треснувшими крыльями и пятнами крови на моем лице, — я замечаю, что Шэдоухарт всё это время стояла в глубине комнаты и даже не вступила в схватку.       Но времени разбираться нет.       — Лорроакан, живо! — бросаю я и с удовлетворением отмечаю, что даже в собственной башне он подчиняется моему слову. Маг достает вовсе не ту палочку, что показывал Эйлин мгновениями ранее, а свиток, исписанный багровыми знаками, и темный стальной диск, который жутко звенит, оказавшись в воздухе. Он кладет его ей на грудь, прямо рядом с символом Лунной Девы.       — Что вы делаете? — голос Шэдоухарт у меня за спиной звучит с тихой мукой. — Мы же спасли её... Я спасла её...       — Назад! — приказывает маг, и я подчиняюсь, бросая предостерегающий взгляд через плечо на свою жрицу; её карие глаза испуганно смотрят из-под белого каре. — Nomine arcani textus, aeternam captivitatem decerno. Animam Ligare!       Мне и раньше доводилось говорить с мертвыми; некротическая энергия пульсирует и гудит, связывая духов с этим миром в хрупком призыве. Но я еще никогда не видела, чтобы душу превращали в диск. Пока Лорроакан продолжает нараспев повторять слова заклятия, закрепляя момент перерождения, я наблюдаю за процессом с болезненным азартом. Всё начинается привычно: зеленые нити опутывают тело, ища и находя опору, но затем хватка ужесточается — это не нежные путы, а цепи. Адское железо раскаляется докрасна, выжигая на серебряной броне метку темного затмения.       Когда аасимар воскресает, судорожно хватая ртом воздух, а глаза её внезапно вспыхивают, цепи натягиваются, удерживая её своим бледным светом. Но Дева Эйлин могущественна, и её ярость не сдержать.       — Animam Ligare! — слова мага звучат всё быстрее, в них проскальзывает тень тревоги.       Я глубоко вздыхаю и достаю свое запасное оружие — копьё, когда-то брошенное в Царство Теней, но возвращённое самой рукой Эйлин. Глаза Лорроакана прикованы ко мне и к копью, он яростно качает головой, отрицая саму возможность этого, но продолжает выкрикивать адские приказы.       Конец наступает со звуком хлопка и мерзким всасывающим шумом: тело паладина неестественно складывается, кости рук ломаются и гнутся. Она сжимается всё сильнее, превращаясь в крошечную, плотно спрессованную форму. И вдруг — остается лишь вибрирующая монета души поверх груды искореженного серебряного металла.       — Приятно иметь с тобой дело, — говорю я. Я тщательно чищу свое лезвие; нельзя допустить, чтобы в ножнах скопилась кровь, она может случайно испортить острие. Мне весело, будто тяжкий груз свалился с плеч, хотя внутри всё скручивает от зияющей пустоты на месте моей клятвы.       Лорроакан с голодом в глазах смотрит на гудящую монету души в своей руке.       — Само собой, — рассеяно отвечает он, а затем гневно косится на меня. — Но если ты думаешь, что получишь какую-то награду...       — Мне не нужна награда, Лорроакан, — сухо перебиваю я. — Всё пошло не совсем так, как ты хотел. Однако теперь ты мой должник. И настанет день, когда я приду за долгом. — Я поворачиваюсь к спутникам: — Уходим.       Путь назад в «Эльфийскую песнь» проходит в тишине; Шэдоухарт уныло плетется последней. Наконец Минтара прерывает молчание сухим комментарием:       — Не знала, что паладины могут так... компактно складываться под давлением.       Когда мы входим без Эйлин, на нас обрушивается шквал вопросов и, наконец, наступают последствия.       — Эйлин была свирепым воином, но её время прошло, — рассудительно говорю я. — Сила Лорроакана и его башня сослужат нам лучшую службу в предстоящей битве.       Лаэзель легко принимает мой ответ — она не видела Лорроакана своими глазами, так что судить ей не по чему. Но Гейл качает головой.       — Сильно сомневаюсь, что этот маг когда-либо сравнится по силе с Эйлин, — говорит он. — Но если ты считаешь этот путь лучшим, мне остается лишь верить, что ты знаешь, что делаешь.       Глаза Джахейры уже вычислили слабое звено среди тех троих, что были со мной. Она пронзает Шэдоухарт острым взглядом:       — А что скажешь ты, жрица? Неужели тебя не задевает то, что дочь Селунэ снова оказалась в клетке?       Шэдоухарт колеблется, косится на меня, а затем, быстро вдохнув, произносит:       — Дева Эйлин не в клетке, не в этот раз... это хоть какое-то милосердие. Сегодня она умерла.       В комнате воцаряется шокированная тишина.       — Тяжкая утрата. Её свет сиял так ярко, — внезапно произносит Уилл и встает, приняв какое-то решение. — Когда я впервые увидел тебя защищающей тифлингов от орды гоблинов, я счел тебя героем, — начинает он, разочарованно качая головой. — Личностью, полной доблести и чести. А не той, кто продаст дитя бога за золото, услуги или — что ещё хуже — сразит её. Я чувствую, когда меня ведут по тёмному пути. Я не могу помешать тебе идти по нему. Но я больше не сделаю по нему ни шагу.       Джахейра тоже печально качает головой.       — У меня тоже есть искушение остаться, — говорит она. — Но не для того, чтобы следовать за тобой, а чтобы убедиться, что ты не сделаешь больше ни шага во тьму. На мне лежит часть вины: я не прикончила тебя, когда узнала, что течет в твоих жилах.       Я внезапно отчетливо осознаю, где именно стою по отношению к остальным в комнате, и сколько шагов мне потребуется, чтобы добраться до горла каждого из них. Я пытаюсь перебить её, но поздно.       — Джахейра, я бы...       — Довольно. Знай, я слежу за тобой. Если ты продолжишь этот путь, отродье Баала, я найду тебя и убью. Это лучший конец, чем ты заслуживаешь.       — Что, черт возьми, происходит? — спрашивает Карлах. Она переводит взгляд с одного на другого, в её глазах полное недоумение.       — Орин — Избранная Баала, — отрезает Минтара. — Я это знаю, и вы все это знаете. Мы видели её под Лунными Башнями, когда она вогнала личинку мне в глаз.       — Всё верно, — быстро вставляю я, но часть отряда я уже потеряла. — Я же говорила вам: мои воспоминания о прошлом утрачены.       — Бард, которую зарезали после того, как ты пригласила её в наш лагерь... — шепчет Уилл, сопоставляя детали. — Колотые раны, ужасающее количество ран.       Хальсин качает головой.       — Здесь наши пути расходятся, — говорит эльф. — Я считал тебя союзницей, с которой нас связывали узы. Но с отродьем Баала я сражаться плечом к плечу не стану — ни сейчас, ни когда-либо. Я всегда буду помнить твою помощь в снятии теневого проклятия, но сегодня я ухожу с Джахейрой. Найдется другой способ поставить Абсолют на колени.       — Я ничего этого не понимаю, — качает головой Карлах. — У нас с тобой оказалось куда меньше общего, чем я надеялась. Я хочу быть силой добра в этом мире. И я не останусь здесь, если ты не будешь такой же.       — Я борюсь со своими внутренними демонами, как и все мы! — восклицаю я. — Дайте мне шанс показать, кем я могу быть.       Мои протесты звучат слишком слабо и слишком поздно. Уилл, Джахейра и Хальсин уходят. Минтара смотрит на меня с новым блеском в глазах, а Шэдоухарт и Карлах тихо переговариваются. Из тех, кого я считала склонными к побегу, больше всех меня удивляет Гейл своим прагматичным: «Что ж, богов не выбирают. Особенно если это они выбрали тебя».       Перед тем как лечь спать, я снова навещаю черного рыцаря. Он стоит молча, без осуждения, и в этот момент я ценю его стоицизм больше, чем когда-либо.       — Мне надоело исполнять чужие приказы. Я хочу сама управлять своей жизнью, хочу свободы выбора. Я буду клятвопреступницей.       — Твоя клятва нарушена. Свет внутри тебя угасает. Пробуждается новая сила.