Под Черной Рукой

      На следующее утро в комнатах «Эльфийской песни» становится просторнее. Одно маленькое благословение: Мизора ушла вместе с Уиллом, не удостоив нас даже прощанием или едким, пахнущим серой комментарием.       Я замечаю их отсутствие за завтраком, который, в порядке извинения, готовлю сама. Карлах и Лаэзель выглядят заметно повеселевшими, когда видят меня с лопаткой в руках вместо Гейла, который, как всегда, ничего не замечает.       — Мило, что я был единственным, кому ты рассказала, — говорит Астарион. — Но это не особенно умно.       Техника поглощения пищи у Лаэзель включает два ножа и ни одной вилки, за чем довольно любопытно наблюдать, когда мы едим яйца.       — Я не удивлена. Ты стала совершенно непредсказуемой. Баал скоро потребует твоей верности. Ты планируешь бросить ему вызов или покориться?       Минтара в ужасе.       — Отвергнуть этот дар значило бы отвергнуть божественность, потерять способность менять мир согласно своим желаниям.       — Это не совсем божественность, — вставляет Гейл, чьи мысли явно всё еще заняты «Анналами Карсуса».       — Влаакит тоже не бог в истинном смысле слова. Но для моего народа это не имеет значения. — Лаэзель перестает терзать яичный желток и пристально смотрит на меня. — Когда ты заходила в «Ласку Шаресс», был ли там китрак Восс?       — Нет, — медленно отвечаю я, помня об иллитиде в своей голове, который слушает все наши разговоры. — Не беспокойся, мы найдем его. Возможно, он залег на дно; город не слишком приветлив к беженцам, а его легко опознать как чужака.              — Тцк! — раздраженно выплевывает она и возвращается к своему неаккуратному завтраку.       — Гитьянки, друзья Лаэзель — не единственные, на кого нам нужно охотиться, — напоминает мне Астарион. — Мои братья и сестры найдут меня, если мы не выследим их первыми.       Я киваю.       — Я думала разведать сегодня Верхний город, — говорю я. — Пойду одна, надеюсь не привлекать внимания — думаю, всем стоит оставаться на месте, пока я не проложу лучший путь во дворец Касадора.       — Выясни, когда состоится ритуал. Не хотелось бы пропустить его и мой шанс, — бросает Астарион.       И Шэдоухарт, и Карлах на редкость молчаливы. Когда выпадает возможность — а она всегда выпадает, когда нужно мыть посуду, — я отвожу Карлах в сторону.       — Ты какая-то замкнутая.       Её взгляд суров.       — Послушай, я не забираю свои вчерашние слова назад.       — Я знаю.       — Ты можешь выбирать свою судьбу, даже если я не могу, — говорит она, качая головой. — Выбирай с умом, ладно? Но сперва ты должна кое-что для меня сделать. — Она тычет мне пальцем в грудь. — Когда ты в следующий раз встретишься с Горташем, я хочу быть там.       — Ты чувствуешь, что готова к этому? — спрашиваю я, думая о том, сколькими способами это может выйти нам боком — в буквальном смысле.       — Настолько же готова, как и два дня назад. И я хочу быть там, чтобы ты не позволила ему затянуть тебя в свои сети. Он рисует красивые картинки, а потом рвет их в клочья прямо у тебя под носом. Нет, постой, — говорит она, когда я пытаюсь её перебить. — Я знаю, что тебе не нужна подмога, ясно? Я хочу быть там для себя. Можешь мне это пообещать? Пожалуйста?       Если я скажу «нет», она уйдет и всё равно начнет искать его сама — а я не могу так рисковать.       — Хорошо. Я возьму тебя с собой.       — Вот и славно. Спасибо, солдат. — Она хлопает меня по плечу, и я буквально отлетаю в сторону Шэдоухарт, которая стоит у раковины с наполовину вымытой тарелкой в руках.       — Ну так что? — произносит она.       — И как я выгляжу в твоих глазах теперь, Шэдоухарт? — мягко спрашиваю я.       — Неважно, — отвечает она. В её глазах блестит что-то невыплаканное. — Жаль, что ты взяла меня с собой и заставила на это смотреть.              — Я хотела, чтобы ты была там, потому что чувствовала, что могу тебе доверять, а не потому, что хотела напугать тебя, — говорю я и, к собственному удивлению, понимаю, что это правда.       Она вздыхает, принимая мои слова.       — Я не завидую тебе и твоему наследию. Оно делает тебя... выдающейся, но... Думаю, ты и сама знаешь: ты была бы такой же и без этого бремени. Возможно, ты еще сможешь сопротивляться. Если захочешь.

***

      Найти дом Горташа в Верхнем городе не составляет труда. Это то самое здание, у которого толпятся сорок тысяч Стальных Стражей (лишь небольшое преувеличение), а с каждого угла свисают знамёна с его цветами и геральдикой. Я с тревогой разглядываю это сооружение со своего поста на крыше в нескольких домах отсюда и переоцениваю планы по скрытному проникновению. Горташ и так был не в восторге от моей слежки за его подводной лодкой, несмотря на то что я повернула назад. Литейной Стальной Стражи я и вовсе избегала, подозревая, что это «горячая картошка», хотя и знала, что внутри меня ждут искушающие секреты.       Но чем дольше я изучаю защиту, тем отчетливее понимаю: пока огромные машины патрулируют периметр, сами двери и многие окна заколочены. Это не жилой дом, он заброшен — владелец явно перебрался в другое жилье, без сомнения, в саму крепость на Змеиной Скале. Стоит мне попасть внутрь, и мешать мне будет некому.       Навигация по Верхнему городу — истинное наслаждение, в смысле — сущий кошмар. Новый наряд, купленный в одной из городских лавок, служит плохой маскировкой, так как я не знакома с изгибами и поворотами этих ухоженных жилых улиц. Трижды я оказываюсь в тупике перед принюхивающимся патриархом, который с подозрением осматривает меня с ног до головы, пока я вежливо улыбаюсь и разворачиваюсь. Если в этом мире и существует истинное зло, то оно обитает в советах жильцов и самопровозглашенных квартальных патрулях среди безупречно подстриженных, одинаковых крыльцов этих таунхаусов.       После того как меня остановила и допросила женщина со светлым каре, я начинаю мечтать о том, как украшу эти опрятные веранды и сады кровавыми ошметками, и решаю вместо этого воспользоваться путями по крышам, совершив быстрый «Туманный шаг» наверх. Мало того что благородные господа и дамы никогда не смотрят вверх, так и планировка улиц становится гораздо понятнее. С моего места напротив резиденции Горташа до меня долетает ветерок, принося запахи из слишком тщательно причесанного соседского сада: розы и георгины.       На третьем этаже есть небольшое окно, утопленное в нише и частично скрытое от взоров Стальной Стражи внизу. Если я поспешу и всё пройдет гладко, я смогу пробраться внутрь незамеченной.       Я так и делаю.       Внутри я оказываюсь в узком проходе, который ведет на тускло освещенный чердак; лестница зловеще скрипит, когда я проскальзываю вниз. Как я и предполагала, дом пуст, обставлен вычурной мебелью, накрытой белыми чехлами для защиты от пыли. Спальни находятся наверху, и я скольжу по верхнему этажу в тени, словно привидение, боясь коснуться чего-либо, что может быть заминировано. Все комнаты кажутся обычными, лишенными индивидуальности, пока я не останавливаюсь у двери главной спальни.       По обе стороны высятся две головы горгулий, взирающие с угрозой; я не торопясь обезвреживаю их, открываю дверь и вхожу в спальню Горташа.       В отличие от остального дома, его личные покои выглядят так, будто их до сих пор изредка посещают: пыли нет, мебель стоит без чехлов. Стены почти полностью завешаны большими картинами с угрюмыми пейзажами, а в центре комнаты доминирует огромная кровать. Её массивное основание с четырьмя столбиками выглядит тяжёлым и стоит у внутренней стены. Напротив — пара эркерных окон, которые, судя по всему, открываются внутрь; в нише встроена скамья. Сейчас окна заколочены снаружи, но сквозь щели пробивается немного дневного света.       Я провожу кончиками пальцев по льняному покрывалу, расшитому красным по темно-серому, и подхожу к дальней части комнаты. Здесь всё кажется менее грандиозным, чем должно быть, и, повинуясь внезапной мысли, я измеряю шагами расстояние от угла до угла.       Результат заставляет меня улыбнуться. Комната меньше, чем кажется снаружи. Я переключаю внимание на стены, ища потайные двери — и нахожу одну. Она искусно вписана в рисунок обоев, почти невидима, и, более того, на ней нет замочной скважины — просто место, куда нужно приложить ладонь.       Я колеблюсь, но поддаюсь искушению. К моему удивлению, дверь открывается под моей ладонью с негромким щелчком.       Маленькая каморка внутри узкая, футов пять в ширину, и, похоже, тянется вдоль всей спальни; вот и мои недостающие шаги. Мое появление зажигает магические факелы по обе стороны от небольшого алтаря — центрального элемента тайника.       Здесь царит идеальный порядок, всё просто: благовония с одной стороны, аккуратно сложенные свитки и книги с другой, а в центре, на серебряном блюде, возвышается череп с черным отпечатком ладони на лицевой части: воздетая рука Бэйна.       Напротив алтаря стоит небольшой письменный стол с сундучком наверху. Я подхожу, чтобы осмотреть его, и быстро нахожу потайное отделение. В нем лежит маленький нож — потемневшее серебро, как раз такого размера, чтобы спрятать в рукаве, — и тонкая пачка писем, перевязанных бечевкой. Я секунду держу их в руке, ощущая вес, прежде чем потянуть за узел и осторожно размотать путы.       Я мгновенно узнаю собственный почерк.       Мои слова размашистыми петлями разлетаются по страницам, не заботясь о размере пергамента — и действительно, многие из писем написаны моей рукой на оборотах различных городских газет. Похоже, я отдавала предпочтение «Часовому Побережья Мечей», а не «Балдурскому вестнику». Большинство писем — это разделы с головоломками, на обороте некоторых виднеются наполовину разгаданные кроссворды, заполненные чернилами; несколько закончены полностью. Я быстро пролистываю стопку; писем оказывается не так много, как я надеялась.       Поздние послания похожи на тарабарщину, но к каждому приложен плотный лист веленевой бумаги — похоже, Горташ собственноручно переводил мои письма с шифра. Его почерк убористый, но отличается исключительной точностью, заполняя каждый дюйм пергамента аккуратными, ровными строками.       На мгновение меня охватывает осознание масштаба происходящего. В моих руках — моё прошлое. То, что я совершала, мои мысли, а может быть... может быть, даже чувства. Я поджимаю ноги и сажусь на пол, чтобы начать чтение.       Первые письма — лаконичные, холодные, сдобренные редкими угрозами. Ни одно не подписано, а временные промежутки между ними удручающе велики. Судя по датам в газетах, переписка началась почти пятнадцать лет назад. Около двенадцати лет назад письма становятся длиннее, и каждое сопровождает аккуратная расшифровка.       «Прилагаю глаза твоего гонца. Он видел то, чего не следовало, и теперь чудесно поет о твоих планах. Храм ценит твоё подношение, но отклоняет его».

—

             «Твоя информация была полезна. Наша благодарность».

—

             «Я получила твои извинения. Я не могу их принять. Тебе придется постараться получше, если мы хотим найти способ двигаться дальше вместе».

—

      «Ты измотал меня, тиран. Встретимся в десять вечера, на обычном месте. Если опоздаешь хоть на удар сердца — я уйду».

—

      «Мне приснился сон. Ты был в нем. Пирс, сегодня ночью».

—

      «Ты выкрутил мне руку, и теперь она окончательно прижата к моей спине; я буду использовать твой нелепый шифр. Я навела справки. Если Рафаил не вариант, Зариэль — твой лучший источник информации, она часто заключает сделки со смертными. Она захочет обмена, а у меня нет ничего, что могло бы её заинтересовать. Она строит армию и ценит силу и молодость».

—

      «Нашла это у одного адепта — посмотри на пометки на 63-й странице!»

—

      «Приветствую из Лунных Башен.       Избранный Миркула лишен чувства юмора, дурно воспитан и, вне всяких сомнений, бессмертен. Он восстановился прямо у меня на глазах; я сама держала топор, вошедший в его плоть, и с изумлением наблюдала, как срастаются его жилы. Это единственное, что в нем интересно. С нетерпением жду возможности тщательно проверить эту его способность мертвеца в подходящий момент.       В следующий раз я прикинусь безмозглым отродьем Баала и позволю твоему красноречию отвлечь его, пока я выведываю его секреты. Жаль, что тебя нет здесь сейчас — с ним нужно уметь обращаться. Я последовала твоему совету и сыграла роль бешеного пса; он высокомерен и видит только то, что хочет видеть.       Его слуга Бальтазар — ценный кадр; он куда покладистее Торма, и нам стоит рассмотреть его как потенциальную замену, хотя бы ради спокойствия Миркула. Он создал эти хитроумные фонари (один прилагаю); думаю, ты оценишь и их, и другие его идеи.

Уничтожь это».

—

      «Я была здесь, тебя не было. Загляни под стол, я оставила тебе подарок. С днем рождения».

—

      «Теперь моя очередь приносить извинения, и я искренне надеюсь, что ты будешь более милостив, чем я много лет назад. На складе на Сир-стрит ты найдешь свой пропавший тайник с оружием и части тех, кто виновен в его краже. Поторопись, скоро запах станет заметным».

—

      «Ты не поверишь, что я нашла под «Эльфийской песнью». Принесу это в литейную сегодня вечером».

—

      «Он не придет, и он нам не нужен. У Хелсик через три дня».       Когда я заканчиваю читать стопку писем, жадно охотясь за крупицами самой себя, я чувствую не сытость, а грусть. Я пролистываю их снова, ища то, что упустила: письмо из Лунных Башен было единственным на пергаменте; последняя записка — явно перед кражей короны; упоминание Зариэль совпадает с моментом продажи Карлах. Что же я нашла под таверной «Эльфийская песнь»? Решаю провести раскопки, когда вернусь.       И тут я чувствую покалывание на затылке и поднимаю взгляд. Глазницы черепа на маленьком алтаре напротив меня горят чернотой.       — Тебе здесь не рады.       — Если бы это было так, моя ладонь не открыла бы дверь, — парирую я, не подумав, и тут же мысленно чертыхаюсь.       — Я помню тебя, дочь Баала. Тебя сочли недостойной, тебя отбросили. Ты слаба.       Второй раз я выбираю слова осторожнее:       — Миркул говорил нечто подобное перед тем, как я сразила его Аватара.       — Дела, а не слова.       Глаза вспыхивают ярче — то ли в знак одобрения, то ли (надеюсь, что нет) призывая подкрепление.       — Значит, Убийца снова рыщет по улицам.       — Чего ты хочешь от меня, Бэйн?       — Предательство лишь закалило тебя. Ты живешь ради власти. Ты доказывала это с каждым павшим врагом, с каждым открытым сундуком, с каждым обретенным навыком. И ты еще не связана узами с Баалом.       А-а.       — Еще нет, — говорю я. — Но я рождена им. Это не совсем мой выбор.       — Выбор есть всегда.       Свет в глазницах гаснет, оставляя меня созерцать алтарь в тишине. Я смотрю на письма в своих руках, медленно собираю их, восстанавливаю хронологию и возвращаю в тайник сундучка. Сверху я аккуратно кладу серебряный нож, гадая, как он связан со мной и с Горташем.       Перед тем как уйти, я заглядываю на первый этаж: там всё то же самое — остатки былой роскоши под белыми простынями. Судя по всему, гостиная использовалась для приема гостей. Я удовлетворена: главные секреты найдены. Повторив путь наверх через чердачное окно, я быстро оказываюсь на противоположной крыше, вне поля зрения Стальных Стражей, и вздыхаю с облегчением.       — Нашла ли ты в постели тирана то, что искала? — издевательский голос Орин парит в воздухе.       Я решительно вытесняю из головы любые мысли о льняных простынях Горташа и оборачиваюсь к ней.       — Все мои ответы породили целые выводки новых вопросов, — отвечаю я. Она опирается на один из карнизов таунхауса; кинжал висит на поясе, но её пальцы подергиваются, будто хотят выхватить его в любой момент. — Ты пришла поговорить на этот раз или предложишь новые угрозы?       — Червь, — выплевывает она. — Ты не заслуживаешь благословения Владыки Убийств. — Её глаза горят едва сдерживаемой яростью, хотя слова вырываются из горла со смешком. — Он сам сказал мне: «Недостойна». И он велел мне держать клинок, чтобы колоть и резать, чтобы соки твоего мозга — липкие и сладкие — стекали по моему кинжалу.       — Он не хотел моей смерти, — говорю я. — Он хотел, чтобы я забыла, чтобы я снова принадлежала только ему. — Я складываю кусочки пазла прямо в процессе речи. — Но, о-о, кажется, это вышло ему боком. — Мой взгляд впивается в неё. — Скажи мне, Орин: чего ты хочешь от меня?       — Неужели забыла дорогу домой, сестрёнка? — насмехается она. — Приди ко мне с сердцем лордёныша в руках, и я укажу тебе на дверь.       — У тебя было множество возможностей убить Горташа.       — Я жажду вспороть его поганую улыбку от уха до уха! — цедит она. — Но я не могу его коснуться. Он связал мой клинок, заставил меня болтать языком, принести клятву — никогда не вешать его на крюки, не давать его крови стечь в разверстую пасть Отца. Это должна сделать ты.       — А если я откажусь? — Я качаю годовой. — Нам не нужно сражаться. К тому же, этого хочет Баал, а не ты. — Она колеблется. — Что нам действительно нужно, что нам всем нужно сейчас — это объединить нетерийские камни, прежде чем город расколется надвое, — убеждаю я. — И всё. Отдай мне свой, и можешь оставить себе храм Баала. — Соблазн поднимается внутри меня, пока я говорю это: я знаю, что не смогу устоять перед притяжением алтаря. Но это позже.       Она хохочет, и в этом смехе нет ни капли рассудка.       — Против его крови не пойдешь, родня по бойне. Нам суждено сойтись в дуэли, и наша кровь прольется на его нечестивую землю.       Повернув кольцо, она растворяется в воздухе тысячью красных светлячков, которые мгновенно вспыхивают и исчезают вслед за ней.       Я намереваюсь немедленно стряхнуть с себя пыль Верхнего города и вернуться в уютные трущобы и злачные места, которые делают Врата Балдура куда более интересными. Но на обратном пути, перебираясь по крышам таунхаусов, я замечаю группу людей, намеренно избегающих патруля Стальной Стражи в переулке. Уилл и советница Флоррик — та самая, которую я освободила из Змеиной Скалы несколько дней назад — стоят в тени дверного проема, стараясь не привлекать внимания. Уиллу, должно быть, приходится несладко из-за его нового демонического облика.       Я негромко чертыхаюсь. Непредвиденные последствия: юный Рейвенгард знает обо мне и об Абсолют достаточно, чтобы стать по-настоящему опасным, какими бы ни были мои планы. А если он уже нашел Флоррик, у которой точно есть связи среди патриархов, дело может принять скверный оборот. Когда им удается избежать встречи с патрулем, они продолжают путь, и я следую за ними.       Их путь пролегает по мощёным и ухоженным улицам Верхнего города с частыми поворотами на боковые улочки, через дворы и сады — явно во избежание новых патрулей. Мне трудно следовать за ними незамеченной, но я справляюсь.       Конечная цель — ничем не примечательный дом с жизнерадостной желтой крышей и белой дверью. Окно третьего этажа открыто; я пользуюсь случаем и трачу последний свиток «Туманного шага», чтобы приземлиться внутрь.       К счастью, эти лестницы не скрипят. Их голоса слышны, но не слишком четко; мне приходится неудобно скорчиться на середине лестничного пролета, чтобы разобрать слова. Я различаю как минимум четыре голоса — Уилла, Флоррик и еще двоих. Уилл делится информацией о подводном расположении Железного Трона.       — Я уверен, что мой отец еще жив, и его можно найти там.       — Откуда у тебя эти сведения? — спрашивает Флоррик.       — Горташ практически подтвердил это моей бывшей спутнице — он использует это место как тюрьму.       Для заговорщиков, решивших напасть на оплот нынешнего эрцгерцога, они ведут себя недостаточно скрытно. Чем дольше я слушаю, тем гуще становится багровая пелена перед глазами. В самой глубине моей сути зарождается холодная ярость, не имеющая отношения к Баалу. Их разговор быстро переходит к планированию — когда, где, кто. Сроки сжаты: нападение назначено на завтра. Если бы я не выведывала секреты Горташа, Уилл никогда бы не догадался о местонахождении отца. Это моя вина, а значит — моя ответственность. Если их миссия увенчается успехом или провалом, вина за попытку неизбежно ляжет на мой порог.       Обсуждение подходит к концу. Я слышу, как Флоррик предлагает Уиллу остаться в доме на ночь и договаривается вернуться на рассвете для удара по башне.       — Встретимся здесь на рассвете.       Шаги, хлопок входной двери. Я прокрадываюсь наверх и жду в спальне. Когда Уилл открывает дверь и видит меня, на его лице отражается не удивление, а смирение.       — Уилл. Это невероятно разочаровывает.       — Ты, без сомнения, слышала наши планы, — говорит он. — Судьба еще не закрыла эту дверь окончательно. — Он пристально смотрит на меня. — Почему бы тебе не пойти с нами? Стань тем героем, которым я тебя считал.       — Ты знаешь, что я не могу позволить вам это совершить. На кону мой союз с Горташем.       Он качает головой.       — Горташ — раб Черного Лорда. Лжец, тиран. Я не оставлю отца гнить в его тюрьме. — Он вздыхает. — Я знал одну личность, подобную тебе, одну из великих во Вратах Балдура. В их жилах тоже текла кровь Баала. — Его глаза искренни, он всё ещё надеется. — Они выжгли собственную тьму своим внутренним светом. Они выбрали мужество, они выбрали честь, и ты можешь так же.       — Не в этот раз, — отвечаю я. — И тебе следует знать: твои действия обрекли не только тебя, но и Флоррик.       Впервые с тех пор, как я получила благословение Баала, я позволяю Убийце выйти поиграть.

***

      На выходе я нахожу белоснежное приглашение на бал, подписанное неким Касадором Зарром; внизу красуется завтрашняя дата. Эта вспышка удачи мгновенно заставляет меня почувствовать: я делаю именно то, что должна. По пути назад в Нижний город я покупаю у одного из уличных мальчишек выпуск «Балдурского вестника» и набрасываю на обороте короткую записку размашистыми петлями:       «Твой Железный Трон скомпрометирован. Я сделала всё возможное, чтобы его тайны не всплыли. Не благодари. И позаботься о том, чтобы эта паршивая газетенка не печатала обо мне никакой клеветы».       Короткая остановка в крепости на Змеиной Скале. Зал аудиенций всё еще полон шатающихся Стальных Стражей, но теперь к ним добавились трупы патриархов — настоящая бойня. Я мгновенно чувствую себя как дома, даже когда лавирую между лужами крови. В конце концов, эти туфли совсем новые. Я вручаю газету хмурому жрецу-бэйниту у трона с намеренно раздражающей, весёлой улыбкой.       — Немного забежали вперёд, не так ли? — спрашиваю я. Я совершенно уверена, что им не нравится работать моими посыльными, но меня это ни капли не волнует.       Вернувшись в «Эльфийскую песнь», я докладываю о приключениях за день, сплетая историю из лжи, которую заканчиваю эффектным жестом, протягивая приглашение Астариону.       — Завтра та самая ночь, — говорю я. — На рассвете мне нужно уладить одно короткое дело, но сразу после этого мы выдвигаемся.       Я обвожу комнату взглядом.       — И ещё кое-что. Я слышала истории, будто в подвале этой таверны что-то спрятано. Кто-нибудь хочет поохотиться за сокровищами?       Оказывается, что почти все не прочь, но Астарион отнекивается, ссылаясь на необходимость «сна для красоты».       — Мне нужно выглядеть безупречно для бала, — заявляет он.       Я выдвигаюсь с Лаэзель, Шэдоухарт и Гейлом в подвалы. Эта вылазка оказывается весьма познавательной: сначала нас оскорбляет кухонный кот, затем нападают воины-гитьянки, и, наконец, в самом подвале «Эльфийской песни» иллитид снова проскальзывает в мою голову.       Мои старые покои неподалеку. Тебе стоит заглянуть — я открою тебе тайный проход.       Это было то самое, что я когда-то нашла — и нет ни шанса, что он об этом забудет. Мои пальцы слегка дергаются, словно сжимают пыточную пику.       — Да, сделай это, пожалуйста, — отвечаю я.

***

      Тем вечером стены Императора окончательно рушатся. Всё начинается с попытки соблазнения в мире снов, которая проходит ровно так предсказуемо, как подумал бы любой, кто не является свежевателем разума, и заканчивается его яростью в мой адрес.       — Будем честны. Ты — моя марионетка. Не обольщайся. Без меня ты не представляешь ценности. Ты приведешь меня к мозгу, потому что у тебя нет другого выбора. И как только мы будем там, ты будешь делать ровно то, что я тебе велю.       Считается, что свежеватели разума лишены эмоций, но, если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что его глаза пылают от бешенства. Он вскидывает палец и тычет в мою сторону:       — И тебе бы стоило пересмотреть вопрос раскрытия твоего потенциала. Твоя инфантильная привязанность к материальной форме ставит нас всех под удар. Если потребуется, я заставлю тебя силой.       — Наконец-то маска спала, — говорю я. — А ведь ты приложил столько усилий, чтобы её удержать.