Под Черной Рукой

      — Теперь я наконец слышу. И вижу…Как все одинокие твари этого плана молят о возможности служить. — Глаза Астариона полны беспросветной тьмы; остаточные эффекты ритуала проходят сквозь него, словно ток по оголенному проводу. У наших ног, пропитанные миазмами и запекшейся кровью, лежат ошметки и куски его бывших собратьев-отродий и прежнего хозяина.       — Я знаю, как призвать этих шпионящих бродяг в их убежищах, крыс в норах под нашими ногами, ворон в ночном небе. — Он указывает пальцем в мою сторону. — И тебя, я тоже чувствую. Твоё сердце бьется чаще. Ты задерживаешь дыхание, пока я говорю. Ты ждёшь моего приказа.       Это отчасти правда. Моё сердце колотится, но лишь потому, что Баал в восторге. Семь тысяч душ разом канули во тьму — массовое убийство, которым он будет упиваться годами. Кровь пульсирует, кипит и грохочет в моих жилах, кружа голову опьяняющим экстазом; по коже бегут мурашки. Лицо Астариона расплывается перед глазами, когда багровая пелена снова почти накрывает меня. Кости начинают трещать и трещать, пока я из последних сил сдерживаю Убийцу, задыхаясь от агонии.       Сопротивляйся. Сопротивляйся. Моё тело жаждет завершить резню, округлив число жертв до семи тысяч трех.       — У меня есть всё, чего я когда-либо желал, — Астарион продолжает наслаждаться моментом, захваченный собственной реальностью. Улыбается. Затем он поворачивается ко мне. — У тебя тоже могло бы быть всё. Какая расточительность. Ты пожалеешь о том, что бросила меня, больше, чем о чем-либо другом.       — Наслаждайся своими новыми дарами, — отвечаю я. Он слегка не в себе. — Нам стоит их испытать. — Одобрение Баала от грядущих смертей проносится сквозь моё тело, и я едва держусь на ногах. Видение, которое он мне посылает — о том, как спину Касадора жестоко кромсают длинным кинжалом, — заставляет мои колени подогнуться.       На выходе нас подстерегают остатки племени гурцев, разыскивающие своих детей и требующие объяснений того, что произошло в ритуальном зале. Последовавшая бойня позволяет мне утолить жажду, и та, к счастью, отступает. К сожалению, несмотря на всё так называемое величие Астариона, его тут же превращают в овцу.

***

      Несмотря на временные «овечьи» унижения, Астарион выглядит более чем готовым к нашей следующей остановке: убежищу шаритов, которое мы выследили в Нижнем городе. Пока мы готовимся к выходу, я прошу Карлах проводить Гейла на встречу с Мистрой.       — Самое время пойти на попятную, друг мой, — говорю я. — Попытки стать богом еще никогда не доводили до добра.       Предвечернее солнце висит низко, когда мы отправляемся в путь, отбрасывая длинные красно-оранжевые полосы на булыжные мостовые; свет лениво просачивается сквозь обветшалые здания. Суета, толкотня и общая злачность этого места кажутся мне очаровательными, и я покупаю оберег защиты у торговца-тифлинга.       — В конце концов, никогда не знаешь заранее, — весело замечаю я, прикалывая безделушку к одежде.       — Думаю, мы-то как раз знаем, — сухо парирует Минтара.       — Вы видели это граффити? — внезапно спрашивает Шэдоухарт. — Похоже на мой почерк, но я этого не помню.       Мы останавливаемся в переулке, на который она указала, чтобы осмотреться. Она опускается на колени, касаясь вырезанных на стене знаков, в её глазах читается изумление.       Меня посещает внезапная мысль.       — Тебе должны были вернуть память, — говорю я. — Теперь-то шансов на это нет, я знаю, но как думаешь — получила бы ты воспоминания назад, если бы воспользовалась копьём?       Она колеблется.       — Возможно. Но всё ли бы мне отдали? Думаю, моих родителей всё равно скрыли бы от меня.       — Это верно, — соглашаюсь я.       Крыльцо убежища шаритов под вывеской «Дом Печали» выглядит опрятным и ухоженным. Оно ведет в небольшой магазинчик, который обставлен слишком изысканно для того малого количества товаров, что выставлены на продажу. Я тут же помечаю её как ширму, и когда продавщица узнает Шэдоухарт, нас провожают в задние помещения для церемонии, которую они называют «Межеванием сердца».       Всё заканчивается слишком быстро: короткий разговор, пара угроз среднего пошиба, и вот инквизитор печали оказывается матерью-настоятельницей Виконией, которая тут же растворяется в воздухе.       Минтара фыркает.       — Астральная проекция. Так в духе ДеВиров — избегать личной встречи с опасностью. Они всегда были семейкой трусов.       Не могу удержаться и не подлить масла в огонь, когда дело касается драм Мензоберранзана — эти дроу так упоительно мелочны.       — Ты её знаешь? — невинно спрашиваю я.       — Двести лет назад она опозорила свою семью, отказавшись исполнить божественный приказ Ллос. Был изрядный скандал.       Путь перед нами открыт: мы идем по нему, медленно спускаясь по похожему на пещеру проходу. Я уже второй раз за день задаюсь вопросом, выполняют ли какие-то строительные инспекторы свою богами проклятую работу в этом городе. По крайней мере, здесь нет пропастей, которые ведут прямиком в Подземье, как во дворце Касадора. Лифтов тоже нет; прогулка кажется бесконечной.       Когда трое из нас входят во внутреннее святилище Шар — всё в черно-золотых тонах, помпезный полированный мрамор, — становится ясно, что Викония давно планировала этот момент. Она облачена в свои лучшие одежды, держит тяжелый щит, чей вес заставляет меня на миг задуматься, и окружена небольшой армией: судилище для мятежной жрицы, избравшей путь сердца вместо божественного приказа Шар.       Сердце болит за Шэдоухарт — она стоит, напуганная, но непокорная, перед дроу и храбро требует вернуть ей семью. Я даже горжусь ей, её смелостью. Но когда Викония требует призму, я вступаю в разговор.       — Почему она так важна для вас? — вмешиваюсь я.       — Артефакт — это ключ к уничтожению сил Абсолют, — отвечает она. — Владычица Шар приказала Шэдоухарт заполучить его.       — Шар велела вам сделать всё это? Лишить Шэдоухарт памяти и отправить её против гитьянки и Абсолют? — прощупываю я почву.       Викония широко разводит руки в стороны.       — Я исполняю волю Тёмной Госпожи.       — И вы бы вернули ей воспоминания, если бы она вернулась с победой? — спрашиваю я.       — Воля Шар всегда будет исполнена. Время вопросов окончено: отдай нам Шэдоухарт, и даю слово — вы уйдете отсюда невредимыми, а силы Владычицы Шар станут вашими союзниками в грядущих битвах.       — О нет, мы еще не закончили. Мне нужно больше информации, дроу, — резко бросаю я. — Отвечай честно: способна ли Шар возвращать воспоминания так же, как и забирать их?       — Что ты делаешь? — шепчет Шэдоухарт; кажется, она начинает догадываться.       — Дары Шар многочисленны.       — Моё собственное прошлое тоже было украдено.       Викония улыбается, она уверена во мне.       — Зеркало утрат во внутреннем гроте — это око, открывающееся во тьму Шар. Там ты сможешь обратиться со своей просьбой к Госпоже Ночи.       — Это будет не просьба, — заявляю я прямо. — Я предлагаю обмен.       Глаза Шэдоухарт расширяются от ужаса.       — Прошу вас! — кричит она, поворачиваясь к остальным членам отряда.       Но за моей спиной вознесенный вампир и дроу молчат, покорные моей воле.       — Ты окружила себя весьма проницательными спутниками, Шэдоухарт. Жаль, что ты у них ничему не научилась. — Викония подает знак своим жрецам. Те выступают вперед, шлемы скрывают их лица. — Взять её.       — Вы не можете так со мной поступить... пожалуйста! — умоляет она, в последний раз глядя на меня своими огромными, полными слез глазами.       — Это ради общего блага, Шэдоухарт, — мягко говорю я, когда её уводят.       Я всё еще слышу её голос, молящий о пощаде, когда шариты обыскивают меня у дверей, ведущих к их хваленому Чертогу Утрат, требуя пожертвование.       — Вы, должно быть, шутите.       Они не шутят.       — Внутри находится окно во владения Владычицы Шар, — говорит Викония. — Ты войдёшь одна.       — Но если я заплачу еще две тысячи монет, моим спутникам ведь позволят войти? — Я знаю ответ, но хочу подчеркнуть свое крайнее недовольство. — Плохо же ты начинаешь наш союз, ДеВир.       Когда тяжелые двери закрываются, я оказываюсь заперта во внутреннем святилище. Густая тишина окутывает меня, словно саван. Зал обставлен с истинно порочным изяществом, а в самом его центре высится зеркало — в два человеческих роста, не меньше. Оно взирает на меня сверху вниз, точно огромное темное око. В нем нет отражения; лишь бездна бесконечной тьмы. Я протягиваю руку и касаюсь поверхности кончиком пальца — зеркало идет рябью, оно податливо, извивается, словно живая ртуть. Оно обволакивает мою ладонь, ползет вверх по предплечью, как шёпот или обещание.       Зеркало поглощает меня. Звуки внешнего мира затихают, сменяясь давящей тишиной и тонким, высоким звоном, исходящим из самой пустоты. Когда серебристая дымка накрывает мои глаза, я оказываюсь... в другом месте. Передо мной лишь тьма, зрение затуманено, а ледяная тяжесть сковывает движения.       — Дочь Баала. Ты пришла за ответами, но не всё, что скрыто тенью, должно быть явлено.       — Владычица Шар, — осторожно произношу я. — Я пришла с должным почтением и прошу вас сдержать слово вашей жрицы.       — Почтение не обязывает меня закрывать на это глаза. Ты часть Абсолют — силы, противостоящей моим замыслам. Возвращение твоей памяти не принесет мне пользы. Более того — ты не помогла Шэдоухарт принести жертву во Имя Моё. В Моем царстве.       — Это был её выбор, не мой, — отвечаю я. — Теперь она возвращена вам. Вы можете попробовать снова.       — Твои неудачи — твоя ответственность; не перекладывай их на других. Моё решение окончательно. Здесь для тебя нет ничего, кроме тишины и пустоты.       Серебристое марево затягивается вокруг меня, как петля; я чувствую, как оно сжимает меня, а затем извергает наружу. Я валюсь из зеркала на пол, меня тошнит. Мне трудно подняться, но я заставляю себя встать на ноги. Вытерев желчь с губ и придя в себя, я иду разбираться с дроу.       — Ты не раскрыла мне свою истинную природу, отродье Баала, — говорит Викония. — Шар не может тебе помочь.       — Ты имела в виду «не хочет», — поправляю я. — К тому же, мой договор был не с ней. А с тобой. И это — не то, о чём мы договаривались.       Викония стоит в окружении двух воинов-шаритов, которые, кажется, готовы броситься в бой в любой момент, если я проявлю строптивость. А я её проявляю.       — Войска Владычицы Шар станут твоими союзниками в грядущих битвах, — говорит она. — Таково было моё обещание.       — Нет. Я предложила обмен. Шэдоухарт в обмен на мою память и твои войска, — холодно чеканю я. Я чувствую, как Убийца ворочается в моих костях. — В твоей кассе не хватает сдачи, Викония. И ты за это ответишь. Я ещё приду за долгом.       Когда мы выходим за дверь, Минтара сухо замечает:       — Я не уверена в нашем новом союзе.       Я в скверном настроении: еще одна дверь захлопнулась перед моим носом.       — Возможно, ты права. Судя по неспособности Шар исцелить мой разум, я сомневаюсь, что Викония вообще может нам помочь. Ей трудно доверять.       — Будь Шэдоухарт здесь, она напомнила бы тебе, что нам самим доверять трудно.       — Надеюсь, ты не планируешь вводить предательство спутников в привычку, — вставляет Астарион. — Не то чтобы я не понимал. Я даже уважаю такой подход.       — Астарион, — говорю я. — Я бы никогда не предала тебя. Ты невероятно могущественный союзник. К тому же, ты раскусил бы любую мою мелкую интригу задолго до того, как я бы её провернула, не так ли?       Путь до «Эльфийской песни» проходит спокойно, не считая постоянных подземных толчков, которые усиливаются с каждым днем. Когда мы заходим внутрь, Гейл и Карлах еще не вернулись. Лаэзель стоит в центре комнаты и... готовит. Это выглядит настолько неестественно, что все, даже пребывающий в эйфории Астарион, мгновенно напрягаются. Один резкий хруст шеи — и вот Орин безумно улыбается мне.       — Посмотри на неё... любимица Отца, совсем потерянная и бродячая, — насмехается она.       — Заложница? Это предсказуемо, Орин. И бессмысленно.       — Твоя подруга — это стимул, сестрёнка. Баал видел тебя, наблюдал, как ты мечешься, пытаясь заслужить одобрение тирана. Отцу это не нравится. Он это ненавидит. — Её лишённые зрачков глаза мерцают странным светом. — Ты выпотрошишь лордёныша, и тогда мы наконец встретимся, чтобы резать друг друга, пока твоя кровь не зальет пол моего храма.       — Если мы встретимся в храме, то умрешь ты, а не я, — отвечаю я. — Будь благоразумна, мне нужен только твой камень.       — Ты придешь, или я буду каждое утро присылать тебе по кусочку твоей зеленой подруги, — выплевывает она и растворяется в воздухе. Фокус, который я очень хочу прекратить.       — Орин исполнит свои угрозы, — замечает Минтара. — Она считает нас слабыми и уязвимыми. Нам нужно разобраться с ней сейчас, иначе Лаэзель заплатит своей жизнью. Возможно, пришло время Горташу встретить свой конец.       — Она всего лишь ребенок, — тихо говорю я. Моя младшая сестра, у которой никогда не было шанса.       — Разве дети не опасны? Когда я была ребенком, я пырнула мать ножом в шею.

***

      У огромных дверей из черного камня и кости меня поджидает мой демон-дворецкий, распластавшись в подобострастном поклоне.       — Госпожа! — восклицает он.       — Ты мог бы и упомянуть стрелка- убийцу, когда я спрашивала дорогу, — огрызаюсь я. Кожа на шее до сих пор зудит от воспоминания о метке на моей спине, о медленном и изнурительном бое на мосту и о том, как едва я не соскользнула в зияющую бездну под ногами. За моей спиной Астарион и Минтара выглядят не менее измотанными; день начался во дворце Касадора и затянулся сверх всякой меры.       — Моя дражайшая госпожа, я знал, что он вас не остановит. И какую славную резню вы оставили после себя — достойное подношение перед тем, как вернуть свой дом.       — Что, — произносит Астарион с неподдельным ужасом, — это такое?       — Не спрашивай, — мрачно бросаю я. — Скелеритас, просто открой нам двери.       Они огромные, тяжелые, с безошибочно узнаваемым символом Баала: массивным черепом с глазами, пылающими багрянцем.       — Будьте осторожны, прямо за порогом лужа крови.       Храм Владыки Убийств стар, он осыпается, пропитан разложением и гнилью так же сильно, как кровью и миазмами. Убийцы и сектанты расступаются перед нами; многие узнают моё лицо, пока я с любопытством вглядываюсь в их маски. По их шёпоту я окончательно убеждаюсь, что Орин — не самый популярный лидер. У подножия гигантского купола стоит алтарь: точь-в-точь как в моём сне неделю назад. Рядом с ним — Орин, её глаза перевёртыша расширены, она прижимает нож к горлу находящейся (к счастью) в беспамятстве Лаэзель. Всё идет предсказуемо: угрозы, кровь, заискивания, снова угрозы.       — Слова, слова, слова, — обрываю я. — Баалу нужна кровь.       Раньше я позволяла Убийце выходить на волю лишь наедине с собой или среди тех, кого собиралась убить. Теперь же жажда захлестывает меня, и я гадаю, смогу ли я когда-нибудь загнать этого демона бездны обратно, прежде чем все вокруг превратятся в груды жира. Я расслабляюсь, отдаваясь этому чувству; чувствую, как агония трансформации впивается в меня. Скрежет-треск-мука — форма Убийцы оседает в костях, челюсть удлиняется, зубы и конечности прорываются сквозь плоть.       В итоге то, что осталось от Орин, лежит кровавым месивом у моих ног — как я и знала. Её нетерийский камень мерцает в ошметках плоти — сияющий красный самоцвет с теплым нимбом бурлящей крови. Я стою, подобно зверю, пытаясь заставить себя снова стать смертной. И сам Баал является, чтобы признать мою победу.       Именно мой дворецкий становится проводником Владыки Убийств. Мало было просто переломать мне кости — маленького демона подбрасывает в воздух, его тело пронзают клинки, вырастающие изнутри под всеми углами. Кровь хлещет из его трупа, смешиваясь с кровью Орин, и собирается в зеркальную лужу, в которой проступает воплощение Баала с глазами, светящимися темной мощью.       — Моя Убийца. Моё дитя. Ты вернулась и победила.       — Отец, — тихо произношу я и опускаюсь на колени. Тишина, воцарившаяся в храме, становится еще глубже; мои слова долетают до самых верхних ярусов, где замерли в молитвенном экстазе убийцы в капюшонах. — Я вижу мир твоими глазами.       — Прими моё благословение, дитя. Ты заслужила его. Ты станешь сильнее. Безжалостнее. Истинным воплощением убийства.       Мои кости вибрируют от отголосков трансформации; кровь кипит в жилах. Каждая клеточка моего тела жаждет большего, и желание подчиниться, покориться почти захлестывает меня. Это не моя воля — это воля Баала, властная и требовательная. Жажда не просто внутри меня, она и есть — я. Она жадно откликается на его зов, превращая меня в покорного слугу. Если я соглашусь, она поглотит меня целиком, лишив всякой автономии.       На краткий миг я вижу свой долгий путь в качестве его Избранной, расстилающийся передо мной. И — о, это искушение! — куски моего прошлого врываются в разум внезапным роем тепла; это могло бы сбить меня с ног, если бы я уже не стояла на коленях. Моё будущее — это кровь, кровь и еще раз кровь. Я стою во главе орды, сжимая нож, с безумным блеском в глазах.       — Господство. Резня. Горы трупов, и ты — на их вершине. Ты должна уничтожить этот мир. Ты была создана для этого.       Осознавая свою судьбу, я снова задаюсь вопросом — почему? Какое решение я могла принять в прошлом, которое так разгневало Баала, что он приказал Орин искромсать мой разум, хотя всё еще желал, чтобы я служила? И в животе я чувствую этот тошнотворный узел: понимание того, что я приму это решение снова, и снова, и снова. Я всегда буду для него своенравным ребёнком, зверем, которым он будет руководить; чистым листом, который он будет стирать снова и снова, чтобы следующая моя ипостась беспрекословно служила ему какое-то время. Ему не нужно совершенство, я сама ему не нужна — лишь моё бездумное подчинение. Мои руки дергаются, когти выпускаются сами собой. Я бы наслаждалась каждым мгновением этой службы.       — Пожалуй, я лучше умру, — произношу я, удивляясь собственному голосу. И в тот же миг я умираю.

***

      Странная это штука — быть мёртвой. Ни хора ангелов, ни демонических фигур, стоящих на суде с весами в руках, даже никакой белой комнаты. Я просто существую, а в следующий миг — меня нет.       Вся мука — в возвращении.       Оно начинается с боли, если это слово вообще способно передать ту пытку, когда тебя, едва сформированную, но уже полностью осознающую себя, вырывают из объятий небытия. Кости трещат, скрипят и сминаются, в то время как вены сжимаются, растягиваются, а затем стягиваются, опустошенные, пока нечестивый ихор Баала утекает, а затем возвращается обратно. Обескровленная, лишенная бога, я на протяжении всего процесса нахожусь в сознании: мой разум удерживают силой, не давая ускользнуть обратно в ту кратко увиденную безмятежность.       Это вина Иссохшего — и его замысел. В храме Баала, покинутом своим Аватаром, воцарилась тишина, и на смену ей пришла костлявая фигура, что преследовала наш лагерь. Его тихие шаги эхом отдаются в сводчатом зале, пока его голос, мелодичный и глубокий, монотонно звучит над моим трупом:       — Ты воспротивилась Баалу, своему сюзерену и отцу. Но, увы, твое мужество вступило в противоречие с божественной космологией, что привязывала тебя к Владыке Убийств. Теперь ты лишена веры и обречена вечно блуждать по Плану Фуги.       Убийцы на верхних уступах бросились врассыпную перед Иссохшим. Он движется с медленным, размеренным изяществом, спускаясь по ступеням к моему не-совсем-трупу; его кости негромко постукивают друг о друга. С его приближением приходит... жизнь.       — Но и я всё еще обладаю некоторой властью, и часть её я вкладываю в тебя. Потребовалось время, но в конечном счете сила твоего сердца затмила твой кровожадный разум. Ты сокрушила свой Соблазн.       Этого слишком много, всё и сразу; моему телу не дали времени на восстановление, не говоря уже о разуме. Я всё еще чувствую, как Баал сжимает меня в кулаке, выжимая досуха, и я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь осознать произошедшее. Но инстинктивно я понимаю: я не цельная.       — Мои старые воспоминания, — в отчаянии вырывается у меня. — Моя прошлая личность — всё это потеряно навсегда?       В моем уме выжжены тени, скользкие остатки того, что я видела мгновение назад, когда рука Баала тянулась ко мне, обволакивая и принимая. Мой великий, кровожадный Отец. Но эти образы расплываются и испаряются вместе с кровью, что ускользнула обратно в его пасть.       — Если бы ты могла в полной мере вспомнить каждое совершенное тобой зверство, каждую сотворенную тобой трагедию — ты бы по-прежнему этого хотела?       Да.       — Я хочу знать всё, — умоляю я. — И хорошее, и плохое. Даже если там только плохое.       Пока я прошу, я вижу, как он смотрит на меня с грустью в глазах.       — Разве я не обречена повторять свои ошибки, если не смогу их вспомнить?       Он качает главой:       — Это сведет тебя с ума.       — Прошу.       Я не помню, когда в последний раз умоляла — и делала ли это когда-либо вообще. Но сейчас я молю. Я опускаюсь на колени. Это легко, ведь я и так едва держусь на ногах.       — Пожалуйста.       В своем голосе я слышу эхо Шэдоухарт. Иссохший печально смотрит на меня.       — Нет, — говорит он наконец и уходит.       И вот, когда я наконец готова идти, поднятая на ноги неодобрительно хмурящейся Минтарой, я нахожусь в очень, очень скверном расположении духа. Именно в этот момент на мосту из храма меня перехватывает Джахейра с отрядом Арфистов.       — До нас дошли вести о дуэли в храме. — Взгляд Джахейры прищурен. — И кто — или что — выходит теперь из гнезда Баала? Друг или новая Избранная Владыки Убийств?       Я совсем не готова к этому бою: я словно новорожденная, меня бьет дрожь. Окровавленные Астарион и Минтара стоят рядом со мной, а Лаэзель ковыляет позади, как побитый пес. Баалисты исчезли в своих туннелях; поддержки от них не будет.       — Ни то, ни другое, — бросаю я коротко. — Орин побеждена, её камень у меня.       — Ты уходишь от ответа. Приняла ли ты мантию Баала?       — Не тебе спрашивать об этом, Джахейра. Ты ничем не помогла мне в этой битве. Ты что, требуешь ответов под прицелом своих рапир?       Она качает головой:       — Если ты действительно стряхнула путы Баала, тебе понадобятся наставления и советы. Я могу предложить их — в отличие от твоих спутников, которые соглашаются с каждым твоим словом.       Я спрашиваю через плечо:       — Минтара, я сделала правильный выбор?       — Ты приняла ужасное решение. Тебе была предложена вся власть над смертью и резней. Вместо этого ты предпочла отсечь себя от наследия крови, которое было твоим по праву.       — Видишь? — я указываю на неё Джахейре. — Рядом со мной всегда есть спутники, которые присмотрят за моей совестью.       — Не думаю, что Минтара — образец той, кто удержит тебя на истинном пути, — замечает Джахейра. — Тем не менее, твои решения навсегда изменят этот город. Позволь мне помочь тебе.       — Джахейра, тебе здесь больше нет места, — холодно отвечаю я. — Ты сама приняла это решение, когда покинула мой лагерь и оставила меня. Когда-то ты считала себя лидером, советницей. Но ты подвела своих Арфистов. Ты подвела меня. Я отвергла Баала, потому что сама того захотела, и мой выбор не имел никакого отношения ни к тебе, ни к твоим угрозам.       Её взгляд тверд:       — А твой союз с Горташем? Нам ожидать, что следующим на наших шеях окажется сапог тирана?       — Я ещё не решила, что буду делать, — лгу я. — Но камни должны быть воссоединены, и этому нужно положить конец.       — Я буду наблюдать, — произносит Джахейра, и в её голосе звучит явное предупреждение. — Я буду думать о тебе.       — А я о тебе не вспомню вовсе.

***

      — Знаете, что бы меня сейчас подбодрило? — бодро произношу я на следующее утро. — Давайте навестим Рафаила.       Лаэзель мучается от похмелья всех похмелий.       — И с чего бы нам этого хотеть?       — Это для тебя, — отвечаю я. Я рискую, надеясь, что иллитид не уловит подтекста моих слов. — Он знает об оружии, которое разбивает цепи, — я делаю ударение на последних словах и постукиваю пальцем по крылу носа.       — Истик! Ты нашла способ освободить Комету?       С тем же успехом я могла бы сказать это прямым текстом, забить в кастрюли и закричать: «Эй, свежеватель! Ты чем там занят?!» Его голос немедленно и громогласно отзывается в моей голове, властно требуя подробностей. Мы не общались с тех пор, как две ночи назад я заставила его раскрыть свою истинную суть. В ярости я воздвигаю ментальные преграды.       — Лаэзель, ради всех богов, — я стискиваю зубы, делаю вдох и пытаюсь сменить тему. — Астарион, у меня к тебе вопрос. Твои новые силы... означает ли это, что ты теперь связан узами с Мефистофелем?       Он смеется, а затем отвечает так, будто снисходит до моей глупости. Возможно, так оно и есть.       — Мефистофель создал новое чудовище, а не привязал существо к своей воле. Ритуал соблюден, жертва принесена.       — Понимаю, — говорю я. — Ну, тогда дело только во мне. Вот в чем проблема: я, к сожалению, приняла решение, которое мне нужно отменить. А это означает короткую прогулку в Аверно.       Гейл мгновенно понимает меня.       — Ты проспорила свою душу.       Слова «ты, идиотка» подразумевались, но я благодарна ему за то, что он не озвучил их.       — Нет, сделка была не настолько скверной, — уточняю я. — Но я её заключила, и, как выяснилось, не собираюсь выполнять свою часть обязательств.       Карлах вздыхает.       — Ох, солдат... нет. Я чертовски гордилась тем, что ты бросила вызов Баалу, а это — три шага назад в неверном направлении. Мы обе знаем, какими коварными могут быть эти дьявольские ублюдки.       — Послушайте, я знаю — это была ошибка, — говорю я. — Я поддалась тому, что в тот момент казалось отличной идеей. Вы мне поможете?       — Как думаешь, Шэдоухарт вернется из дома родителей к нашему возвращению? — спрашивает Карлах, доставая топор и проверяя остроту лезвия большим пальцем. По кромке стекает алая кровь, и я на миг замираю, пораженная тем фактом, что это зрелище во мне ничего не пробуждает. Никакого отклика. Это просто... кровь.       — Возможно, — допускаю я. — Хотя она очень ждала этой встречи. — Я колеблюсь. — Минтара, почему бы тебе не остаться здесь и не присмотреть за Лаэзель?       — Ей не нужна нянька. Я бы предпочла быть в гуще сражения.       — Тцк! Я не младенец.       Вспыхивает спор, в котором я неизбежно побеждаю — Лаэзель действительно не в том состоянии, чтобы возобновлять бои после того, что она пережила в храме. Я веду свой небольшой отряд вторжения в Аверно к зданию дьяволистки в центре Нижнего города.       Головы дьяволов, украшающие тяжелые ворота, непристойно скалятся нам вслед. Когда дверь за нами закрывается, нас окутывает музейная тишина магазина.       — Ах, моя любимая клиентка, — говорит Хелсик. — С возвращением.       — Похоже, мне всё-таки понадобится экскурсия в Дом Надежды, — произношу я. Иллитид пробивается сквозь мою защиту, чтобы выразить свое мнение:       Немедленно передумай! Это приведет лишь к твоей смерти.       Она улыбается.       — Ты знаешь условия. Маммон требует звонкую монету.       — Уверена, мы договоримся иначе. Ты же знаешь, я платежеспособна, — убедительно говорю я.       — В прошлый раз ты заходила в более... именитой компании, — замечает она, с сомнением поглядывая на троих спутников, которых я притащила к её дверям. Полагаю, мы выглядим как банда оборванцев. — И тогда ты заплатила. Точнее, он заплатил.       — Когда это ты в последний раз была в Преисподней? — медленно спрашивает Гейл.       Я игнорирую вопрос.       — Неужели тебе ничего не нужно, скажем, из хранилищ Рафаила?       Мы торгуемся туда-сюда, и в итоге ограбление начинается — несмотря на всё более настойчивые ментальные импульсы иллитида о том, какая это чудовищная затея.       В конце концов я даже немного удивлена тем, как гладко всё проходит, и в то же время восхищена оригинальностью этого уголка ада: здесь есть карманные измерения, пыточная камера и даже личный инкуб Рафаила. А затем, когда я сжимаю в руках свой контракт и смотрю, как он превращается в пепел, у нас возникает чёткое ощущение: пора делать ноги.       Бешеная гонка обратно к порталу, разумеется, прерывается. Сначала воздух пронзает внезапный холод, затем по затылку пробегает холодок — тени начинают неестественно извиваться и корчиться. А затем, с едва слышным вздохом, пространство перед нами искажается, принося с собой запах серы и ярости.       Он почти мгновенно начинает свой диалог:       — В твоем мире есть много вещей, которые я ненавижу. Выводки котят, болтливые дети, весь этот шум и хаос. В моем мире, в моем доме царит порядок и есть правила. Ты нарушила самое важное правило и совершила смертный грех. Ты нарушила своё слово и пошла против нашего контракта.       — Этим ты принесла хаос своего мира в мой. Я этого не потерплю! Ты могла бы стать героем, если бы честно вела дела со мной...       — Я не хочу быть героем, Рафаил, — перебиваю я. Вероятно, это единственный шанс вставить слово, так как он вошел в раж. В итоге я всё же его недооценила. Это был целый музыкально-театральный номер с песней и танцем.