Под Черной Рукой

      Как только я переступаю порог Змеиной Скалы вместе с Карлах, то понимаю: это была ошибка.       — Карлах! Какая радость видеть знакомое лицо, — говорит Горташ. Он улыбается. — Сколько прошло лет? Четыре, пять? Нам определенно есть что обсудить, но сперва я бы хотел перемолвиться словом с моей дорогой подругой. — Он смотрит только на меня.       Кабинеты, о которых он упоминал ранее, просторны и расположены над церемониальным залом, где я видела, как он принимал присягу в качестве эрцгерцога. Чтобы попасть сюда, нам пришлось пройти через этот зал и я совершенно забыла о трупах, устилающих пол. Реакцией Карлах было вовсе не моё прагматичное веселье, а ярость — так что к моменту прибытия она уже на взводе.       Он стоит в глубине комнаты, у массивного деревянного стола рядом с предметами, которые я сразу определяю как ловушки. В стороне стоит нечто похожее на письменный стол. Это пространство мгновенно кажется мне чужим; таким знакомым и в то же время нет — я знаю, что стояла здесь раньше, и, скорее всего, тогда здесь не было громадных Стальных Стражей по обе стороны двери и замерших на посту жрецов Бэйна.       — Моя дорогая, каким же блестящим ребёнком ты оказалась для своего Отца. Должно быть, приятно чувствовать себя любимицей.       — Камень у меня, и Орин больше не представляет угрозы ни для одного из нас. Но... всё немного усложнилось, — говорю я, мысленно присуждая себе премию за «преуменьшение года». — Я больше не обязана прислушиваться к тому, что говорит Баал. Его храм затих.       — Неужели? — В его глазах мелькает новый расчет. — Удивлен, что Баал позволил тебе выскользнуть из своей хватки.       — Не хочу прерывать вашу милую беседу, — встревает Карлах, явно раздраженная, — но я тоже здесь. И я ждала десять гребаных лет, чтобы поговорить с тобой, Горташ!       — Ты взволнована. Я бы на твоем месте следил за собой — мои Стальные Стражи чувствительны к любой потенциальной угрозе.       — Они не смогут защищать тебя вечно, Горташ, — гневно бросает она. Я впервые вижу их рядом: она на целую голову выше него, облаченного в черно-золотое; Горташ смотрит на нее с раздражением. — Ты разрушил мою жизнь. Ты отправил меня в Преисподнюю. Ты продал меня Зариэль!       — Ты ведешь себя так, будто была ни при чём, дорогая Карлах. Ты сама добровольно связала свою судьбу с моей.       — А моё сердце? Что насчет него? Ты не имел права распоряжаться им!       — Перестань, эта штука в твоей груди сделала тебя сильнее, чем ты могла мечтать.       — Ты совсем не раскаиваешься, верно? — Она буквально дымится, её сердце качает алое пламя. — А как насчет страха?       — Думаю, ты не совсем понимаешь, что здесь происходит, Карлах. У меня уже есть соглашение с твоей спутницей, — говорит он, выразительно ловя мой взгляд, явно надеясь, что я сбавлю градус напряжения. — Мы нужны друг другу.       О, какой неверный ход.       — Карлах, нам стоит уважать наш союз с Горташем, — ровно произношу я.       С тем же успехом я могла бы размазать грязь по её лицу.       — Уважать? Он предаст тебя в ту же секунду, как сможет. Ты не можешь доверять этому подонку!       — Карлах. — отрезаю я. — Либо возьми себя в руки, либо уходи. Ты здесь, потому что сама просила о этом, но если ты не способна прислушаться к голосу разума, тебе лучше уйти.       — Разума? Разума? — Её уже не остановить. — Мы только что прошли через гору трупов патриархов, чтобы подняться сюда, но нет — ты думаешь, его клятва тебе будет чем-то отличаться?       Как эксперт по трупам, я мысленно отмечаю, что это была скорее горка, но не говорю этого вслух. Горташ снова пытается возразить, но я быстро бросаю на него предостерегающий взгляд.       — Ни одна из его клятв не давалась им, — терпеливо замечаю я.       — Ты ошибаешься, солдат, — с мукой говорит Карлах. — Это добром не кончится. Она настолько в этом уверена, что я на миг колеблюсь, но затем смотрю на пламя, вырывающееся из клапанов в её груди, чувствую знакомый запах Аверно и раскаленных эмоций.       — Иди в лагерь. — в отчаянии приказываю я. И, о чудо, она слушается. Дверь за ней хлопает так сильно, что Стальной Страж у входа лязгает металлом.       Я смущена и в ярости на саму себя за то, что привела её. Горташ также в ярости, и я чувствую его гнев, как жар солнца на лице.       — Мои извинения. Я привела её сюда, чтобы вы могли зарыть топор войны, — говорю я. — Она ведет себя неблагоразумно.       — Единственное место, куда она хочет зарыть топор — это мой череп, — гневно бросает Горташ. Теперь его гнев направлен на меня. — Это была какая-то твоя игра? Попытка припугнуть меня?       — Я с ней разберусь. — отвечаю я, намеренно понижая голос, чтобы сбить накал страстей. — Она еще полезна, не будем списывать её счетов.       В его глазах снова появляется холодный, расчётливый блеск. Он меняет тему, выставляя вперед правую руку, сжатую в кулак.       — Нетерийские камни... они резонируют с моим. Ещё раз поздравляю с тем, что ты положила конец безумию Орин. Мой союз с ней никогда не был союзом равных. Ты же можешь стать мне ровней. Мы воздвигнем Черную Цитадель во Вратах Балдура и покорим Побережье Мечей...       Землетрясение, более мощное, чем когда-либо прежде, сотрясает город, заставляя дрожать даже Змеиную Скалу. Мы хватаемся за стол и стулья, чтобы удержаться на ногах.       — Времени мало, — тяжело произносит он, а затем повышает голос. — Слуги, ко мне!       За моей спиной Стальные Стражи трогаются с места. К ним присоединяются несколько жрецов-бэйнитов и стражников, которые до этого момента были лишь сторонними наблюдателями. Я вдруг остро осознаю, что нахожусь здесь одна, в своем лучшем наряде для Верхнего города.       — Отдай мне камни, и мы будем править вместе.       — Нет, они останутся у меня. — отвечаю я без раздумий, и тут же проклинаю свою реакцию.       — Я здесь не для игр. Отдай мне камни или познай гнев Чёрной Руки Владыки Бэйна.       Я одновременно в восторге и в смятении от того, что чувствую знакомый соблазн: кровь приливает к голове, во рту пересыхает — верный признак того, что я в шаге от того, чтобы размозжить чей-то череп. Я думала, это было частью Баала, но, похоже, ярость свойственна каждому. Подавить её легче, чем жажду убийства, но лишь чуть-чуть.       — Я оставлю камни себе, Горташ. Ты оставишь свои. Таков был наш уговор.       Он кивает со смешком.       — Что и следовало ожидать. Я лишь проверял тебя. Это должен быть союз равных. У тебя есть стержень и задатки лидера. Темный Владыка Бэйн благословляет наш союз.       Стальные Стражи и верные ему слуги всё еще толпятся вокруг меня, и мне приходится заставлять себя не оборачиваться на их движения. Из одного Стража подтекает масло. Я замираю на секунду, чтобы оценить его слова. «Равные», но в его речи слышится иное: исполнитель и повелитель. Внезапно меня охватывает холодная ярость. Я выдыхаю, мысленно считая до пяти, и обращаюсь к бэйнитам, столпившихся за моей спиной.       — Оставьте нас. — приказываю я. — Мне нужно поговорить с Энвером наедине.       В комнате воцаряется неуверенная тишина. Затем жрец-бэйнит, которому я ранее вручила свое послание, переминается с ноги на ногу, гремя доспехами, и поправляет меня, делая ударение на каждом слове:       — Эрцгерцог Горташ.       Становится очень тихо. Когда пауза затягивается и я чувствую, что мой выпад достиг цели, то спрашиваю так спокойно, как только могу:       — Энвер, насколько он важен для наших будущих планов?       Горташ безуспешно пытается скрыть легкую улыбку.       — Вы слышали леди, — произносит он наконец, очевидно, придя к выводу, что нам и впрямь давно пора поговорить без свидетелей. Он мгновенно переводит взгляд с меня на своих подчиненных, нависших над моим плечом. — Оставьте нас.       Короткие кивки, приглушенное «слушаюсь», и я скорее слышу, чем вижу, как Стальные Стражи и солдаты выходят по приказу Горташа. Дверь за ними с закрывается с приятным щелчком, и засов на задвижке с громким стуком возвращается на место.       И вот мы одни. Ни разгневанных тифлингов, ни Стальных Стражей, ни жрецов. Тишина оседает в кабинете, растягиваясь во времени. Впервые возникает ощущение истинной близости: только мы двое в огромной комнате, способной вместить десятки человек. Горташ наблюдает за мной своими нечитаемыми тёмными глазами, явно выжидая. Должно быть, я его удивила, ведь он делает то, чего до сих пор не делал в моем присутствии: молчит. Я глубоко вздыхаю, дарю ему быструю улыбку, а затем прохожу к его столу, тяжелому и внушительному.       В крайнем левом ящике стола обнаруживается бутылка виски и несколько стаканов; я наполняю два и, не проронив ни слова, подхожу обратно, чтобы протянуть ему один. Это движение кажется естественным, привычным. Виски оказывается слаще, чем я люблю, — скорее жженая карамель, чем патока, но всё же хорош.       — Я не помню, чтобы была здесь раньше. Но мое тело помнит это место. — Я смотрю на свой стакан, затем на дальнюю стену, где висит картина с изображением ручья, лениво вьющегося по долине. — Там, за картиной… мои руки подергиваются, будто там сейф. Думаю, я смогла бы открыть его на ощупь, если бы на мгновение позволила разуму опустеть.       Мой голос заполняет комнату, отражаясь от странных статуй и мягкой мебели.       — Я понимаю твое желание испытать меня, особенно теперь, когда я здесь не как Избранная Баала, а как самостоятельная личность. Но давай не будем играть в игры, ладно? Баал совсем недавно проделал это со мной, и это одна из причин, по которой я теперь официально сама по себе. Я не против проверок, но не на глазах у подчиненных. Считай это моим единственным предупреждением, — произношу я, намеренно повторяя его же слова с коронации.       Мой тон пренебрежителен и груб. Виски обжигает горло, согревая меня изнутри.       — До сих пор ты был со мной честен. На самом деле — единственный, кто был. Хелсик заставила меня платить за жалкие крохи моего прошлого, Кетерик и вовсе игнорировал мои вопросы, Рафаил плёл рифмы, Шар отвергла меня, а Баал предлагал слишком мало пряников и слишком много кнута.       Когда я поднимаю взгляд от дна стакана, чтобы встретиться с глазами Горташа, он всё ещё стоит в той же уверенной позе, что и во время стычки с Карлах, и, что удивительно, по-прежнему молчит.       — Ты знаешь, почему я развернула подлодку, на пути к твоему Железному Трону?       Он медлит секунду перед ответом, но когда наконец заговаривает, в его тоне слышится понимание: он заметил расставленную мной ловушку, но ему не хватает знаний, чтобы её обезвредить.       — Ты решила не подрывать наш потенциальный союз.       Я признаю его правоту легким кивком головы.       — Это… правда, но причина не в этом. Причина в том, что когда я спросила тебя, что это за место, ты ответил.       Я вижу, что он не понимает. Когда это я успела так хорошо научиться читать выражение его лица? Я поясняю:       — Мне плевать, кто сидит в твоей тюрьме — или сидел, полагаю. Надеюсь, к этому моменту ты уже уничтожил её. Но я охотилась за секретами. Если бы ты решил скрыть то, что делаешь, я бы не изменила курс подлодки.       Он обдумывает мои слова.       — Мы всегда делились любой информацией, которая могла приблизить нас к успеху, — говорит он. — Разумеется, ещё есть мои производственные цеха и другие помещения, защищенные от всех. Ты просишь об экскурсии?       — Нет… дело не в этом. Я не могу работать на наш общий успех, не зная всех фрагментов мозаики. Я раскрою свои карты, ты покажешь свои. — Я хлопаю его по груди; он кажется озадаченным этим прикосновением, но не удивленным. — Будь честен со мной, иначе нашему союзу придет конец, потому что он потерпит крах. Если Карлах права, — мрачно добавляю я, — это будет весьма драматично.       Ему это не нравится.       — Карлах расстроена из-за того, что случилось десять лет назад, — с пренебрежением говорит он. — Мы никогда не приносили друг другу тех клятв, что связывают нас с тобой, дорогая. Ты сама только что указала ей на это.       Я отмахиваюсь от его слов.       — Я уже говорила, что не разделяю её сомнений. Давай оставим…       — Я пошел на огромные уступки ради этого тифлинга из-за нашего прошлого, — резко перебивает Горташ. — Сегодня она угрожала мне в моём собственном кабинете. Ты ждёшь, что я оставлю это просто так?       — Не жду, — честно отвечаю я. — Боги тому свидетели, я бы не оставила. Но прежде чем мы спишем её со счетов — а ты знаешь, что она полезна по-своему… позволь мне разобраться с ней.       — Я не потерплю её у нас за спиной. Ты должна…       — Довольно. — обрываю я. — Считай это одной из своих бесконечных проверок, если угодно, но если я говорю, что приструню её, я это сделаю. Ты не вправе мне приказывать.       В его глазах внезапно появляется странное выражение.       — Дорогая баалистка… — мягко начинает он, затем замолкает, словно хотел сказать что-то привычное, но не смог подобрать слов.       — Она не ошиблась насчёт того, чем могло закончиться наше прежнее партнерство, — продолжаю я уже более спокойным голосом. — Дневник Кетерика ясно дал понять, что он готовился предать тебя по приказу Миркула. И поверь, я прекрасно осознаю: Баал планировал, что я выпущу тебе кишки, как только ты перестанешь быть полезным. «Трое Мертвых на время станут закадычными друзьями», — цитирую я, делая упор на последних словах. — Предательство неизбежно, когда у каждого свои конечные цели. Ты и сам это знаешь.       — И каковы твои цели теперь? — спрашивает он. Его глаза снова стали нечитаемыми — карие, настолько тёмные, что кажутся чёрными; он изучает мое лицо так же пристально, как я — его.       — В них не входит твое медленное заклание на алтаре, если ты об этом. — а затем я ласково добавляю, поддразнивая:— Хотя уверена, твои крики были бы прекрасны.       Ухмылка возвращается на его лицо.       — Значит, отречение от Баала не сделало тебя менее склонной к кровавому делу.       — Я хочу всего и сразу, — яростно произношу я, внезапно осознав это. Я делаю шаг ближе и улавливаю аромат виски с корицей на его губах. — У меня достаточно амбиций, и я не желаю преклонять колени перед отсутствующим Отцом. Снова. В убийстве есть радость, но она есть и в дарованной жизни, и в порядке — и теперь это мой выбор, когда нести смерть. Это и есть власть, а не Соблазн, который я не могу контролировать. Мои грехи теперь принадлежат только мне. — Я колеблюсь. — Я не хороший человек.       — А кто хороший? — отмахивается он, но моё признание завладело его вниманием. — Кетерик, этот старый хрыч. Я готовился к тому, что это ископаемое начнет действовать. И он предпочел скрыть, что носителем призмы была именно ты, в тот день под Лунными Башнями. Он ведь не удивился, увидев тебя живой? — Его челюсть напряжена.       В памяти вспыхивают мои шаги в тронном зале, холодное безразличие Кетерика, признание ученицы Бальтазара о времени, которое я провела, освежеванная, на её рабочем столе. И то, как я выпустила ей за это кишки, упиваясь местью.       — Думаю, он всё время знал, где я. Орин может и предала меня, но Кетерик — тот, кто увидел возможность в моём трупе, — медленно говорю я. — Я помню ссору… кажется, мы и раньше не ладили.       Смешок — Горташ вернулся на знакомую территорию.       — Конечно нет. Мы изначально не хотели его в союзники, помнишь, дорогая? — На миг он обращается не ко мне, а к моему призраку, затем возвращается в реальность, делясь крохой моего прошлого; в его глазах читается извинение, а ладонь быстро касается моего запястья в знак признания. — Наши боги потребовали этого от нас много лет назад. Несмотря на то что он почти бессмертен — а это было бы полезно — он предпочел не присоединяться к нашей прогулке в преисподнюю.       — И теперь из всей Троицы только у Бэйна осталась фигура на доске, — размышляю я.       В его глазах вспыхивает огонек.       — И это только потому, что ты лично устранила двух других, — едко замечает Горташ. Следующий за этим вопрос зависает в воздухе между нами. Мы оба — весьма вежливо, как мне кажется — решаем его не озвучивать.       Я ухожу от темы, задав другой вопрос:       — А что Бэйн планировал потребовать от тебя в конце? Ждала ли меня петля в финале?       — Ты не можешь продолжать допрашивать меня, — мягко произносит он; в его словах звучит предупреждение, хотя тон остается добрым. — Так подрывается доверие.       Он колеблется, но, наклонив голову, всё же отвечает:       — Я был бы дураком, если бы не подготовился к предательству со стороны Торма. Орин подсылала убийц в мою спальню, и она была бы счастлива лично вонзить мне кинжалы в спину, если бы я не предотвратил это. Естественно, когда я услышал, что носители призмы поставили Кетерика на колени, я увидел возможность использовать их, чтобы избавиться и от неё.       Медленная улыбка озаряет его лицо, глаза сверкают, не отрываясь от меня.       — И когда я узнал, что это ты… что ж. Мой господин восхищается тобой, как и я. Любой успех Абсолют был нашей заслугой — не Кетерика и уж точно не Орин. — Его теплая ладонь снова ложится на мое запястье; интересно, чувствует ли он, как это на меня действует. — Ты — равная мне, какими они никогда не были.       — Ранее ты говорил, что мы нужны друг другу.       — Да.       — Это неправда, — говорю я. В его глазах вспыхивает что-то похожее на боль, и я поднимаю руку, чтобы предотвратить возражения. — Ты меня не так понял. Я выбираю это. Я хочу этого, и я хочу тебя. Чёрная Цитадель, — произношу я. — Вместе.       Глаза Горташа теперь сияют, полуулыбка играет на его губах.       — Сперва нам нужно разобраться со Старшим Мозгом.       — Как можно скорее, пока толчки не раскололи город надвое, — соглашаюсь я. Земля содрогается под нашими ногами, подчеркивая мои слова. — Эта комната… Моя память в основном утрачена, но тело иногда вспоминает вспышками. Где ты держишь виски, перья для письма … — Я колеблюсь, затем всё же спрашиваю прямо: — Почему я помню неудобную кровать?       Наконец-то я его удивила. Его рот слегка приоткрывается, глаза расширяются, а брови ползут вверх.       — А-а, — произносит он. Наступает пауза, и в конце концов он снова заговаривает, машинально взбалтывая виски в стакане. — Не думаю, что ты понимаешь, как странно говорить с тобой в твоём нынешнем состоянии.       — Ты уходишь от вопроса.       — Нет, — медленно отвечает он. — Я отвечаю, и весьма обстоятельно. — Затем на его лице появляется лукавая, почти насмешливая улыбка. — Со всей честностью. — Он внезапно становится серьёзным, подаётся вперед, с каждой секундой обретая всё больше уверенности в моей реакции на его слова.       — Когда Орин сказала мне, что ты жива, я не мог дождаться встречи. А потом ты пришла на мою коронацию, опустошенная, лишенная нашей общей истории. Это казалось жестокой шуткой, придуманной лишь для того, чтобы снова отнять тебя у меня.       — Однажды мы совершили трёхдневную поездку по суше до Лунных Башен. К тому времени мы годами работали вместе, хорошо зная друг друга. И всё же в те дни ты говорила меньше слов, чем сейчас. Почти всё, что я узнавал о твоих намерениях, я узнавал через твои действия или по обрывкам писем. Наш союз был именно таким — я-то знаю, что могу говорить за двоих, — добавляет он с ноткой самоиронии. Стакан всё ещё вращается в его руке, совершенно забытый. — Мне нравится эта твоя новая грань, дорогая. Я не против того, чтобы больше не гадать, что тебе от меня нужно. Зачем гадать, когда можно говорить прямо? Это упростит и наши будущие планы.       — Мы хорошо знали работу друг друга: мой верстак и твои окровавленные кинжалы. Мои грандиозные планы и твой острый нож, урезающий их до нужных размеров. Порой весьма удачно — путем устранения угроз моим планам.       — Конечно, ты знаешь эту комнату; часы, проведенные за планированием кражи короны, наши первые планы по захвату Побережья Мечей — всё это прошло здесь. Мне любопытно, что бы ты вспомнила, посети ты мой дом в Верхнем городе. Я бы очень хотел отвести тебя туда, чтобы выяснить это.       Он воодушевлен, активно жестикулирует руками. Я решаю не признаваться, что уже обчистила его особняк. Пока он говорит, плетя свою историю, я позволяю звуку его голоса уносить меня и вместе с тем наблюдаю за его рукой, завороженная янтарным водоворотом в стакане, который подбирается к самому краю, но не проливается, кружась и кружась. Мой собственный стакан стоит на столе за моей спиной, и когда я прислоняюсь к краю стола, на котором разложены карты, это внезапно кажется настолько мучительно знакомым, что на мгновение я забываю, как дышать.       «Тело помнит», — думаю я. Движение кажется привычным, отработанным, когда я делаю шаг вперед, забираю стакан из его руки и ставлю его на стол позади себя. Так просто сократить расстояние между нами, поднять руку и запустить пальцы в его волосы, прижать изгибы своего тела к его — я гадаю, почему не сделала этого раньше, и тут же осознаю: должно быть, раньше я делала это часто.       Вблизи сочетание запаха виски на его губах, чернильных пятен на его кончиках пальцев, скрытых под теплыми золотыми перчатками, и свежей сосновой смолы его арбалета действует на меня как афродизиак. Контакт ощущается как электрический разряд, и его немедленным ответом на мое сближение становится движение рук: его пальцы, острые, как кинжалы, скользят от моей поясницы вверх по позвоночнику к шее, оставляя едва заметные полосы, и, что ещё лучше — притягивают меня ближе за шею.       Он был на середине фразы; теперь в комнате тишина, не считая нашего дыхания, которое кажется оглушительным, когда наши губы замирают в дюйме друг от друга. Проходит секунда, едва ли больше, прежде чем он наклоняется, чтобы прижаться своими губами к моим, с горящим взглядом — но моя левая рука оказывается там первой, преграждая ему путь.       Я мягко говорю:       — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.       Его губы твердо прижимаются к моим пальцам; мне удается игнорировать это лишь долю секунды, прежде чем его рука обхватывает мое запястье. Он делает шаг вперед, силой прижимает меня к столу, а затем толкает на него, заламывая мою руку над головой. Его вес придавливает меня, я чувствую его горячее дыхание на своей щеке. Он хищно улыбается, нависая надо мной, и мучительно медленно опускает губы к изгибу моей шеи. Моё сердце колотится в груди. Когда он, наконец, добирается до моего уха, то выдыхает ответ:       — Мы редко доходили до кровати. Ты помнишь стол.       Я внезапно осознаю массивный деревянный стол под собой; то, как я обхватила его талию одной ногой; восхитительную боль в левой руке, прижатой к столешнице его правой; то, как ноет между ног, словно от ушиба. Моя свободная рука зарывается в его волосы, настойчиво притягивая его ближе к моим губам, и наконец, наконец его рот жадно накрывает мой. Снова и снова, я отвечаю ему с той же настойчивостью и нуждой, пока мы оба не начинаем задыхаться.       Близость его кожи опьяняет. Я выгибаю бёдра ему навстречу, пока он не стонет мне в губы, а затем отстраняется, увлекая меня за собой со стола, пока мы снова не оказываемся на ногах. Наши руки повсюду: мы хватаем, ласкаем, его жесткая щетина колет мою щеку, пока его губы снова ищут мои — на этот раз более властно, требовательно, с мимолетным касанием языка.       Мои руки лихорадочно расправляются с завязками его рубашки, его пальцы столь же настойчиво рвут шнуровку у меня на спине. Когда верхняя одежда наконец сброшена и отброшена в сторону, мы возвращаемся к исследованию друг друга: его обнаженная грудь прижата к моей, мои руки на его затылке и талии, а его ладони скользят вниз, сжимая мои ягодицы. Его кожа так близко, и, подавшись вперед, я внезапно кусаю его за плечо. Я не была готова к тому, что последует дальше.       Он рычит, отстраняется, его рука крепко хватает меня за шею, словно котенка.       — Ну-ну, мы же договаривались больше не оставлять шрамов, — говорит он. В его взгляде мелькает что-то тёмное.       — Думаю, тебе придется напомнить мне правила игры, — отвечаю я. Его рука на моей шее пробуждает во мне чувства, которых я не ожидала, но горечь в моем голосе слышна даже мне самой. Его рука слегка вздрагивает, а затем перемещается, чтобы обхватить моё лицо, и он встречается со мной взглядом, в котором читается извинение.       — Позволь мне стать окном в твоё прошлое, дорогая, — говорит он необычайно серьезно. — А будущее, которое мы создадим вместе, никто и никогда не сможет забыть. — На его губах появляется медленная, озорная улыбка. — — Знаешь, здесь ведь тоже кроется возможность — шанс пережить наш первый раз. И, милая, — он наклоняется, чтобы выдохнуть мне прямо в ухо, — у нас было так много того, что я до смерти хочу повторить.       Вскоре наши брюки присоединяются к камзолам и рубашкам на полу. Без одежды становится ясно, что он скорее жилист, чем мускулист, и слишком хорошо знаком с битвами: зажившие полосы и шрамы на его торсе не уступают моим, а возможно, и превосходят их. Я шагаю в его объятия, на мгновение замираю от восторга — от того, как идеально наши тела подходят друг другу, чувствуя его жар и твердость у своего бедра и вдыхая аромат его согретой солнцем кожи.       Это длится лишь миг — к нему возвращается тот самый лукавый взгляд. Он отступает назад, увлекая меня за собой, подхватывая и усаживая на край стола, после чего осыпает моё тело поцелуями, спускаясь всё ниже. Когда он достигает пупка, его ладони накрывают мои ягодицы, и вот он уже на коленях передо мной: его мягкие губы и теплое дыхание касаются внутренней стороны бедер, коленей, медленно прокладывая путь к самому центру.       Когда его губы находят мой клитор — голодно, жадно, посасывая и обволакивая — это подобно сладкой пытке. Но когда в дело вступает его умелый язык, лаская мягко и знающе, я на грани. Спина выгибается, пальцы путаются в его волосах, а лодыжки скрещиваются у него на спине. Бедра невольно двигаются навстречу его губам; сквозь пелену тумана я осознаю, что нашла как минимум один способ заставить его замолчать.       Когда я больше не могу терпеть — это чувство близости и одновременно мучительной незавершённости, пустоты, желания, когда всё тело толкается, гудит, вибрирует, — я тяну его вверх за волосы, заставляя подняться ко мне. Его губы теплые, на них мой вкус — соленый и сахарно-сладкий одновременно. Пока я тянусь вниз, чтобы сжать его член — твердый, неподатливый и пульсирующий в моей руке, — его левая рука вновь скользит между моих ног, вырывая у меня стоны, словно искусный мастер, работающий с тончайшим инструментом.       — Энвер, — выдыхаю я, — ты ходячая проблема. Я хочу тебя. Хочу тебя внутри.       — Скажи «пожалуйста», — мурлычет он мне в ухо.       — Пожалуйста, — молю я. Я не шучу, и он это видит — в его глазах вспыхивает мягкий отблеск триумфа и эта его хищная полуулыбка. Он снова наваливается на меня всем весом, и я раскрываюсь перед ним, обхватывая ногами его талию, пока он ищет нужный угол. Над нами люстра, освещающая комнату, её свет медленно описывает круги.       Он медленно входит в меня, растягивая момент. Даже когда мои бедра поднимаются ему навстречу и я чувствую, как эта восхитительная полнота разливается теплом по всему телу, я понимаю — он делает это нарочно. Сдерживается. Его движения слишком размеренны, слишком контролируемы. И я решаю его сломать. Я запускаю пальцы в его волосы, сжимаю шею и начинаю двигаться в такт его осторожным толчкам.       — Мы двинемся вглубь материка и осадим Драконье Копье, — шепчу я, — и Туманный лес сгорит перед нами.       Он стонет мне в шею, широко расставив ладони по обе стороны от моих плеч. Мне становится всё труднее шептать планы ему на ухо, когда его порыв захлестывает меня. Его бедра теперь неистово толкаются навстречу моим, и я поддаюсь ему, позволяя его страсти и нужде задавать темп.       Когда он изливается, я чувствую мощный толчок, и такой прилив силы и желания, что стону от болезненного наслаждения. Я продолжаю плавно двигаться под ним, чтобы тоже кончить, пока он обессиленно опускается на меня. Отголосков его оргазма, всё еще содрогающихся внутри меня, оказывается достаточно, чтобы я дошла до пика — быстро и неистово. Моё тело сводит судорогой, ноги крепко обхватывают его, а пальцы зарываются в его волосы, пока я прячу лицо у него на шее.       Я теряюсь в этом тумане и не хочу двигаться, как и он, но в конце концов мы приходим в себя. Он всё ещё подрагивает внутри меня. Он приходит в себя первым.       — На этот раз ты победила. — мурлычет он мне в ухо. — Придется завести новый счет.       Я чувствую мягкое сияние победы и поддразниваю:       — Небось, не поделишься, у кого был рекордный счет?       — Не думаю, что здесь есть проигравшие.       — А-а, — говорю я. — Значит, лидировала всё-таки я.       Он смеётся, и всё моё тело дрожит вместе с ним. Это заставляет его наконец выскользнуть и медленно сползти с меня.       Он поднимается на ноги, на прощание запечатлев поцелуй на внутренней стороне моего бедра. Я переворачиваюсь на бок, подперев голову рукой, чтобы полюбоваться им, пока он отходит от стола: его член, ещё напряжен, а на спине блестят капли пота.       Через мгновение он возвращается, накинув халат, небрежно завязанный на талии, и протягивает другой мне.       — Не знаю, почему я его хранил, — говорит он.       Халат моего размера, и цвета не его, а Баала: воротник расшит крошечными красными черепами. Дорогой, немного вычурный.       — Спасибо, что ответил на мой вопрос. Обстоятельно.       Он всё еще улыбается, его взгляд теплеет.       — Прозрачно. — Он колеблется. — Хочешь увидеть планы вторжения на Побережье Мечей?       — Боги, да! — отвечаю я и тут же соскальзываю со стола. Его лицо светлеет, будто я только что вручила ему ключи от всего Фаэруна.       — Я так скучал по этому, — с чувством говорит он. — Иди сюда, за мной — я покажу настоящие. Те, что снаружи — лишь приманки.       — Для Орин? — догадываюсь я, вставая и запахивая тонкую ткань халата. Мы всё-таки пролили виски, я даже не заметила — стаканы катаются по полу под столом, стукаясь друг о друга.       — Для Орин, сторонников Рейвенгарда, шпионов Арфистов, моих собственных жрецов — список можно продолжать бесконечно. Нас окружает целая толпа врагов или амбициозных подчиненных, — говорит он. — Осторожность не помешает. Идём.       Я следую за ним к столу.       — О ком мне нужно знать?       Он отвечает, отпирая небольшой сундук:       — Огненные Кулаки у меня в кармане. Что стало с Железным Троном, ты знаешь. Из моих помощников присматривай за железным консулом Нуффом — он амбициозен. Мой главный актив — Стальная Стража и те многие в самом городе, кого мы заразили личинками; они готовы служить Абсолют.       — Наверняка мы не ограничивались одними Вратами Балдура, — замечаю я. — Подготовка в Драконьем Копье, Глубоководье, Даггерфорде? Что поделывают Зентарим?       Он снова смеется.       — Да, да и еще раз да. Я не смогу изложить все детали за час или даже за ночь. Давай усмирим мозг, а потом двинемся дальше. Вот, это поможет.       Он достает из сундука пачку сложенных пергаментов, разворачивает их и жестом приглашает меня подойти ближе. Я делаю шаг и разглаживаю складки. В отличие от других разбросанных бумаг, эти кажутся переписанными с черновика — чернилами и его собственной рукой.       — Они великолепны, — говорю я, поражаясь изящной простоте стратегии: два удара, создающие «бутылочное горлышко» вдоль побережья, идеальное для завоевания. Когда я поднимаю взгляд, Горташ пытается скрыть улыбку. — Что?       — Это твои планы, — говорит он. — Кетерик так и не смог улучшить твои оригиналы.       — А-а. — Я задумчиво провожу пальцем по краю карты; пергамент источает тонкий аромат. — Полагаю, я подготовила комплект и на случай, если Торм выйдет из игры.       В его глазах вспыхивает одобрение.       — Именно. На четвертом листе шифр. Тот комплект он не видел.       — Начинаю понимать, почему он ухватился за шанс вывести меня из игры.       Рука Горташа снова ложится мне на талию, легко и непринужденно. Когда он притягивает меня ближе, я расслабляюсь в его объятиях, позволяя свиткам упасть на стол. Его дыхание мягко касается моего уха:       — Это был удар и по мне тоже, ведь мы часто выступали против него вдвоем. Держать его и Орин на поводке было куда труднее. Они были неуправляемы.       — Даже не думай о поводках, — говорю я, внезапно осознав, что на нас ничего нет кроме халатов. Моя рука невольно скользит под его одежду — полы распахнуты, обнажая грудь.       Лукавая улыбка возвращается на его лицо.       — Ну же, ты ведь не это имеешь в виду. Не волнуйся, любовь моя, я прекрасно умею отделять спальню от военного совета.       — Хорошо, потому что я с нетерпением жду возможности снова увидеть тебя на коленях... но позже. Нам нужно спланировать завтрашний день.       Он кивает, лицо становится серьезным.       — Согласен. Мозг спрятан в Водоёме изменений; на берегу ждет лодка. Я встречу тебя там завтра. Когда нетерийские камни будут у нас, мозг не сможет нам противостоять. Не нам двоим.       — Я возьму с собой Астариона и Минтару, — говорю я. — И Карлах, если всё пройдёт удачно.       — Твои новые союзники, — произносит он. — Расскажи мне то, что я должен знать.       Я загибаю пальцы:       — Астарион, новоиспечённый вампир. Им куда легче манипулировать, чем он думает, и он еще не освоился со своей силой — со временем он станет ценным активом. Генерала-дроу Минтару ты уже знаешь; Орин бездарно её использовала. Ей лучше дать длинный поводок, чем короткий; она амбициозна и упряма, но наши цели совпадают. Рано или поздно она захочет власти. За ней нужно приглядывать.       — В самом городе Викония из храма Шар у меня в большом долгу. И маг Лорроакан — мой, хотя ему может потребоваться напоминание о его месте. Его башня будет полезна; возможно, позже мы посадим туда кого-то, кому сможем доверять.       — Ты пропустила довольно многих из своих спутников, — замечает Горташ. Его руки отвлекающе скользят вниз от моей талии. — Думала, я не следил?       — Ты спрашивал о союзниках, — подчеркиваю я. — Остальные... это сложно. Гейл, волшебник. Срок годности его полезности быстро истекает, но прямо сейчас мы можем сравнять город с землей, если приберём его к рукам. И Лаэзель. Мы ведь обсуждали когда-то, что Старший Мозг привлечет внимание гитьянки?       Его взгляд затуманивается — он просчитывает новые возможности.       — Удар по Берегосту перекроет торговые пути, и мы могли бы... или... Да, мы планировали сохранять секретность столько, сколько получится, — подтверждает Горташ. — Мои контакты на других планах работают над более надежным решением, но пока безрезультатно.       — Зариэль или кто-то вроде неё, полагаю, — говорю я, и дождавшись его кивка, продолжаю: — У меня есть кое-что, что ввергнет их империю в хаос, если дать этому волю. Скоро увидишь; дай мне еще немного потянуть за эту ниточку.       Его глаза горят любопытством.       — А что насчет моей дорогой подруги Карлах?       — У меня есть предчувствие, Энвер. Чёткого плана пока нет, но я не выбрасываю инструменты, если они не сломаны. И еще кое-что, — добавляю я. — Арфистка Джахейра. Она станет проблемой. У неё семья в Нижнем городе. Я бы не стала посылать Кулаков, тут нужен более тонкий подход — может, твои жрецы? Я бы пошла сама, но времени в обрез.              — Сделано. — отвечает он. — Всё случится сегодня ночью.       — Мне пора.       — Обязательно?       — Мне нужно поговорить с одним тифлингом, — говорю я с сожалением, — и подготовиться. Сомневаюсь, что всё пройдет настолько гладко, как мы надеемся.