Под Черной Рукой

      Когда я возвращаюсь в «Эльфийскую песнь», уже поздно: луна встает над городом ярким серебряным диском, а улицы почти пусты. Несколько патрулей Огненного Кулака, гремя доспехами, подозрительно оглядывают меня, но я давно усвоила хитрость: идти быстро, уверенно и с легким раздражением на лице, чтобы миновать посты комендантского часа.       Внизу трактирщик протирает стойку после последнего заказа. Несколько пьянчуг, свесив головы, опасно балансируют на краях табуретов, а пол липкий от пролитого пива. Я морщу нос и поднимаюсь по лестнице к себе. Но не дохожу: у дверей наших комнат сидит Карлах, примостившись на полу рядом с небольшим дорожным рюкзаком.       Я сажусь рядом, и какое-то время мы молчим.       — Знаешь, о ком я в последнее время думаю? О Рафаиле, — говорю я наконец.       Карлах вздыхает:       — У меня нет настроения для этого.       — Подыграй мне, — прошу я. — Он так любил свои метафоры и свои истории. Мне они не нравились, но когда он запел — в тот последний раз — мне кажется, я наконец его поняла. Теперь у меня есть история для тебя. Песни к ней нет, но, думаю, стоит этому порадоваться.       Она слушает, а это уже лучше, чем я надеялась, так что я продолжаю.       — Представь, что тебя укусила змея. И вместо того, чтобы оправляться от яда, лечиться, ты гонишься за этой змеей и задаешь ей вопросы. Пытаешься выяснить — почему? Пытаешься доказать змее, что ты не заслуживала этого укуса. — Я смотрю на нее. — И дело тут вовсе не в змеях.       Карлах молчит, задумавшись над моими словами.       — Ты называешь Горташа змеей? — наконец спрашивает она.       Я прячу улыбку.       — Тебе станет хоть немного легче, если я скажу «да»?       — Да.       — Тогда да. — И мне тоже. — Мы в расчете?       — Нет, — её голос звучит печально и надломленно.       Я остаюсь сидеть рядом, и тишина между нами затягивается.       — У меня больше нет историй, — говорю я наконец.       И тут её словно прорывает. Она в ярости.       — Я могу умереть в любой день, в любую минуту! А ты… ты просто продолжишь жить. Смотреть на звёзды, есть, любить — и ты с ним, это хуже всего. С Горташем.       — Все гораздо сложнее.       — Нет, не сложнее. Вваливаешься сюда почти в полночь, боги… — Короткий смешок переходит в долгий, надломленный смех. — Я ведь ждала тебя у Змеиной Скалы, думала, ты придешь за мной. Ждала часами. А потом до меня наконец дошло, что происходит. Ты работала с Горташем с самого начала. И до сих пор работаешь. — Она поворачивается ко мне. — Как долго?       — Ты ведь знаешь, что с моей памятью.       — Как долго ты знала?       Я колеблюсь.       — Я подозревала об этом после Лунных Башен. Точно убедилась, когда мы прибыли в Ривингтон.       Она переваривает это.       — И ты знаешь, как долго ты с ним работала, так? Или мне лучше не знать?       Я качаю головой.       — У меня лишь обрывки прошлого, рассказывать почти нечего. Больше десяти лет.       — Ты была причастна? К моей продаже? — В ней напряжена каждая жилка, она как взведенный капкан, готовый вот-вот захлопнуться.       — Думаю, я, по крайней мере, знала об этом, — уклоняюсь я. И вдруг осознаю, насколько я сейчас с ней откровенна.       — Боги. Я верила тебе. Наверное, я всё та же наивная девчонка. Почему ты остаешься жить? Почему он? Я терпела мучения десять лет из-за этого ублюдка. Бои, кровь, одиночество… о боги, это одиночество… всё это. Это несправедливо.       Она делает глубокий, судорожный вдох.       — Я не хочу умирать. Я хочу жить.       — Есть Аверно, — говорю я. Это были не те слова, которые стоило произносить, но, возможно, правильных слов вообще не существовало.       — Я хочу остаться здесь. Это мой дом, а не Преисподняя. Жизнь рабыни Зариэль — это не жизнь. — Она глубоко вздыхает, пытаясь взять себя в руки, едва не плача. — Почему вам двоим достается хоть что-то хорошее в этом мире после того, что вы со мной сделали?       — Карлах, — говорю я. — Мы все можем умереть завтра, понимаешь? Мозг…       Она качает головой и встает.       — Нет, это всё, — говорит она с горечью и твёрдостью в голосе. — Я не могу больше здесь оставаться. Я не трону Горташа, за что ты, чёрт возьми, так переживаешь, но между нами всё кончено.

***

      Большую часть ночи я провожу без сна, глядя в пол, то планируя убийство, то пытаясь найти способ спасти Карлах. К своему удивлению и восторгу я замечаю, что без постоянного шепота Баала и его кровавых видений я снова способна здраво мыслить и строить планы. Мой ум стал ясным и сосредоточенным — впервые с того момента, как я очнулась на наутилоиде с гудящей головой и закипающей в жилах кровью. Пожалуй, ради такого стоило пожертвовать сном. Но когда мысли невзначай касаются семьи, я тут же отбрасываю их, как если бы задела открытую рану: изгнание и лишение наследства ещё свежи в памяти.       Когда же я наконец просыпаюсь, в голове уже созрел готовый план. И я хладнокровно приступаю к его исполнению.       Тщательно заправленная постель Карлах — разительный контраст с её обычным беспорядком — сразу бросается в глаза Гейлу, который уже вовсю колдует над завтраком.       — Тебе стоит подумать о том, чтобы забрать часть средств за проживание, раз мы занимаем меньше кроватей, чем раньше, — замечает он. — У Карлах был отменный аппетит, и я явно наготовил лишнего.       — Что случилось с тифлингом? — спрашивает Лаэзель, последняя из тех, у кого «отменный аппетит» (что в данном контексте означает готовность съесть что угодно). Гитьянки безуспешно тычет ложкой в кашу. — Она была сама не своя.       — Наша встреча с эрцгерцогом прошла не так, как ей хотелось бы, — честно отвечаю я. — И она решила искать другой путь. Я знаю, что в этом городе у неё есть старые друзья; надеюсь, она нашла их прошлой ночью и всё прошло хорошо.       Минтара качает головой:       — Она была верным союзником и пережила великие муки. Было бы удачно, если бы она оставалась с нами до конца.       — А что, если бывшие соратники выступят против нас?       — Подобные предательства прискорбны, но не редкость. Хотя я не думаю, что в этом тифлинге кроется хоть какое-то коварство.       — Нет, — медленно произношу я. Внутри меня инстинкты клятвопреступника кричат: «Отпусти её, освободи, к черту последствия». Но обещания уже даны, и среди моих обязательств есть те, что важнее прочих. — Лаэзель, у меня есть для тебя дело на это утро.              — Говори.       Я кратко излагаю поручения для всех: Лаэзель должна доставить запечатанное письмо китраку Воссу, остальные — подготовиться в комнатах к походу в Водоём изменений сразу после полудня.       — Отдохните немного перед выходом; Горташ встретит нас на месте. Я вернусь и покажу дорогу.       Стоит мне выйти из «Эльфийской песни», как город подо мной трещит, содрогается и бурлит. Но это ничто по сравнению с волной психического диссонанса в моей голове. Мозг не просто пытается вырваться на волю; он восстает, по пути стремясь выпустить на свет новых свежевателей разума.       — ПОБЕГ — свобода — ИЗМЕНЕНИЕ —       Меня едва не сбивает с ног психическая волна, от которой личинка вибрирует и резонирует. Кожа становится липкой, дыхание перехватывает, колени слабеют. Я хватаюсь за стену в переулке, чтобы подняться на ноги. Прямо передо мной кто-то ещё страдает от того же недуга. Эльф кричит в агонии, стоя на коленях и прижав голову к земле. Его спина с треском разрывается — бескровное, изломанное, скользкое и яростное рождение.              — возвращение — ОСВОБОДИТЕЛЬ — прибытие       Не-эльф перестает кричать, пока его тело продолжает меняться. Мне удается выхватить длинный меч. Пусть за углом полно наемников Огненного Кулака и Стальных Стражей, в своих способностях я уверена куда больше. Прежде чем иллитид успевает окончательно выбраться из новой оболочки, я вонзаю клинок ему в шею. Щупальца на земле передо мной бьются в предсмертных судорогах — нечестивые кольца кальмара.       Это верный признак того, что Мозг больше не может ждать ни секунды. И все же, стоя у «Волшебных принадлежностей», я не могу не заметить, что торговки оружием, с которой Карлах раньше так мило болтала, нет на месте. Я чувствую холодное удовлетворение от осознания собственной правоты. Требуется всего пара невинных наводящих вопросов, чтобы выяснить, где она живет, и вскоре я оказываюсь у задней двери её дома, никем не замеченная, прислушиваясь.       — ...дом такой уютный, Фитц. Ещё раз спасибо, что разрешила мне остаться. Я скоро уеду...       У дварфийки густой и грубый выговор:       — Останешься столько, сколько нужно, Карлах. Я видела твое лицо вчера — за этим напускным весельем ты от меня ничего не скроешь. Я уже сказала Грегору, что ты поживешь у нас какое-то время. Жаль только, что припасов у меня маловато.       — Спасибо. — Вздох, затем тишина: они ходят по комнате. — Я просто... не знаю. Мое присутствие может навлечь на вас беду. Я и сама ещё пытаюсь переварить случившееся. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось только из-за твоей доброты.       — Мы выстояли во времена банды Хипсайда, помнишь?       Смех.       — Это правда. Спасибо, Фитц, я ценю это.       Когда дварфийка уходит, я следую за ней на рынок. Подкинуть что-то в её корзину для покупок не составляет труда. Я не большая поклонница ядов и предпочитаю действовать напрямую, но желудок Карлах — слишком легкая мишень.

***

      К тому времени, как мы добираемся до водоёма, я уже морально истощена. Непрекращающаяся психическая атака во время пути била, крушила и кричала в моей голове бесконечными волнами, от которых сводило зубы, а по коже ползли мурашки.       Водоём изменений оказался огромной подземной пещерой, скрытой совсем рядом с храмом Баала. Над озером висит густой влажный воздух, а с неровного свода то и дело срываются капли; их мягкие, звучные удары гулко отдаются под сводами пещеры. Этот купол кажется идеальным усилителем звука — а в данном случае и псионических волн. Иллитид в моей голове не умолкает ни на секунду, раздавая приказы, будто я и без него не собиралась выложиться на полную.       — Ты это чувствуешь? — произношу я без лишних церемоний, едва завидев Горташа на уступах впереди. — Это куда хуже, чем когда я столкнулась с Мозгом в Лунных Башнях.       В его глазах читается тревога, но он достаточно внимателен, чтобы заметить отсутствие Карлах в моём отряде; он коротко вскидывает бровь, я в ответ пожимаю плечами, и он едва заметно кивает.              — Толчки не прекращались весь день — Мозг вот-вот вырвется на волю, — говорит он, поворачиваясь к озеру. — Он стал невероятно могущественным. Противостоять ему — безумие, но другого выхода нет.       — Ты не взял с собой ни одного жреца?       — В такой момент я никому не доверяю, — отвечает он, переводя взгляд на мою группу поддержки. — Но у тебя есть те, с кем ты планируешь разделить это.       — Они знакомы с Абсолют ближе, чем большинство, — сухо замечаю я. — Астарион, Гейл — познакомьтесь с лордом Горташем. Думаю, с Минтарой вы уже встречались.       Он коротко кивает моим спутникам, которые в ответ издают неопределенные, лишенные осуждения звуки, и снова поворачивается ко мне:       — Время сегодня не на нашей стороне.       — Тогда один, на удачу, — говорю я и, коснувшись его шеи, притягиваю к себе для мимолетного поцелуя. Сначала он весь напрягается, но под моими пальцами расслабляется, и я чувствую, как уходит напряжение в его челюсти. Когда я отстраняюсь, его взгляд становится мягче, но тревога никуда не исчезает.       — Дорогая, — произносит он, оставляя многое недосказанным. Очередной толчок сотрясает землю, и его челюсть снова сжимается. — Если кто-то из нас дрогнет, мы оба умрем. Пошли, покончим с этим.       Мы спускаемся по опасному склону к самому берегу, осторожно выбирая место для шага, так как камни скользкие от влаги. У подножия водоёма то, что должно было быть спокойной водной гладью, булькает и пенится — а затем является Мозг. Он вырывается из глубин, поднимаясь и — ПРИВЕТСТВУЯ — делясь и — ПОДГОТАВЛИВАЯ. Он возвышается, огромный, триумфальный и самодовольный: вдвое больше, чем в Лунных Башнях. Его выпуклая студенистая масса доминирует над пространством, как нечестивая зловещая рыба в очень маленьком аквариуме. Под полупрозрачной кожей бешено пульсируют светящиеся вены, а на нас смотрят глаза — бездонные провалы, полные злобы. С его основания свисают щупальца, с которых потоками стекает вода. А над всем этим восседает Корона Карсуса.       — Боги, когда он успел так вырасти? — шепчет Горташ.       У меня нет времени на раздумья. Дыхание участилось, руки двигаются сами собой: я достаю свои два камня и вскидываю их перед собой, призывая их силу. Они мгновенно откликаются, даже тот, что вправлен в перчатку Горташа. Наконец они соединяются в треугольник, подчиняясь моей воле. Я бросаю быстрый взгляд на него и вижу, как он отступает на шаг, позволяя мне взять инициативу на себя.       — Ты думаешь, что знаешь, зачем ты здесь. Ты думаешь, что, объединившись с последним из Избранных и собрав Нетерийские камни, сможешь уничтожить меня. Ты ошибаешься. Устранив Кетерика и Орин, ты просто освободила меня. Именно так, как я и планировал.       Его голос проникает в мой разум без приглашения — властный, разумный, красноречивый. Я делаю вдох, чтобы собраться с духом и сосредоточиться на камнях и нашей цели.       Не слушай его! Сосредоточься на Короне!       Пока я пытаюсь сконцентрироваться, иллитид продолжает нашептывать мне в мысли свои бесполезные, отвлекающие комментарии.       — Ты принесла мне Корону, отродье Баала; твой план был коварен, твоя жестокость не знала равных. Я бы последовал ему, не будь твой разум уничтожен. Но когда ты исчезла, трое жалких Избранных вцепились друг другу в глотки, словно дети. Я наделил их силой, чтобы они калечили друг друга, пока я воплощал свой замысел. Я использовал Избранных, пока они думали, что используют меня. Но теперь приказы отдаю я.       Снова приказы иллитида врываются в мой мозг, и снова я отбиваюсь изо всех сил, пытаясь подчинить Корону с помощью камней. Всё, что я делаю, кажется тщетным — несмотря на точные удары, ничего не происходит.       — Корона — не моя слабость. Это то, что сделало меня тем, кто я есть.       Я вижу, как мой последний выпад проходит мимо цели, и собираю волю для нового удара. Но не успеваю: Горташ уже рядом со мной, он сам тянется к камням. В его глазах страх, и камни от его прикосновения бешено вибрируют, а не поют, как пели для меня. Он посылает собственный ментальный импульс через камни, пытаясь поразить Корону, но и этот удар кажется бесполезным.       — Ты заблуждаешься! — кричит он. — Корона держала тебя в узде.       — Когда-то я уважал отродье Баала, но не тебя, Горташ. Я позволял тебе контролировать меня до тех пор, пока это отвечало моим целям. Ты сыграл свою роль. Следующий приказ, который будет отдан, — мой, и он таков: умри.       Вспышка света со скоростью стрелы срывается из центра мозга и поражает Горташа. Его труп падает к моим ногам. В этот момент я чувствую не страх, а ярость, ненависть и жажду убийства, когда камни возвращаются в мою руку. Позади я слышу крики, а в моей голове паникует иллитид.       — Мне нужен был всего один Нетерийский камень, вырванный из рук Избранных, чтобы гарантировать себе свободу. Ты принесла мне все три. Сделав это, ты освободила меня. Теперь ты узришь Великий Замысел.

***

      Когда Император втягивает нас в Астральную призму, это, пожалуй, первый раз в жизни, когда я действительно рада видеть свежевателя разума. Но облегчение быстро сменяется горьким осознанием реальности: мой путь к победе разбит вдребезги, Горташ мертв, а камни бесполезны. Иллитид пребывает в не меньшем смятении, но у моих спутников на уме совсем другое.       — Что ж, ты явно умеешь хранить секреты, — мрачно говорит Гейл. — Абсолют, личинки — всё это было из-за тебя? Я не знаю, на кого я злюсь больше: на тебя или на самого себя за то, что так долго позволял себя обманывать.       — Не стану лгать, я даже слегка впечатлен, — произносит Астарион. — Но… Горташ едва ли был лучшим вариантом из тех, что ты могла бы выбрать.       — Я вижу в этом логику, — говорит Минтара. — Когда ты поняла, что приложила руку к созданию этого грандиозного религиозного обмана, ты попыталась вновь взять его под контроль. Тебе следовало посвятить меня в свои планы, я бы помогла. — Ее глаза хищно блеснули. — И всё ещё могу. Мы всё ещё способны победить и захватить власть над Мозгом.             — Вы ошибаетесь.       Император подплывает ближе, его фиолетово-серебряные доспехи мерцают в призрачном свете Астральной призмы.       — Нетерийский мозг просчитывает каждый возможный ход одновременно. Он знает, что вы сделаете. Он знает всё, что вы вообще способны сделать. Ваш разум не в силах переиграть его гений. Мой — в силах. Отдайте камни мне. Я ассимилирую Орфея, и тогда смогу покинуть призму, чтобы встретиться с мозгом.       Призма, может, и невелика, но в её карманном измерении раскинулась красота лазурно-зеленых небес — осколок Астрального плана. Здесь, во внутреннем святилище иллитида, томится в заточении принц гитьянки: он подвешен в воздухе, его конечности раскинуты, он без сознания, пока его способности используют против его воли.       Я подавляю искушение схватиться за Орфический молот за спиной. Ярость всё ещё кипит во мне, кровь стучит в висках, и под горячую руку может попасться кто угодно. В моих руках, сжатых в кулаки, покоятся камни.       — И почему я должна тебе доверять? Ты скрывал от меня информацию на каждом шагу.       — Это правда, я многое скрыл. Я выставил Орфея и его стражу воплощением зла. И я явился тебе в облике того, кому ты бы доверяла. Но я — иллитид. Иллюзия — мой язык. Точно так же, как слова и поступки — твой. Не суди меня за то, что я верен своей природе. Я никогда не осуждал тебя.       — Есть еще одна карта, которую можно разыграть, — неохотно вставляет Гейл. — Сфера. Если мы не хотим отдавать камни, я всё еще могу использовать её, чтобы гарантировать уничтожение мозга. Вместе с моим собственным, разумеется.       — Есть и другие варианты, да, — отвечаю я. Мой взгляд снова прикован к Орфею, запертому в своем куполе. Я не произношу этого вслух, но доверять иллитиду в борьбе с иллитидом кажется… неправильным. Любое решение, которое предложит гитьянки, может освободить от цепей, приковывающих меня к этому свежевателю разума.       — Давайте не будем спешить, — прерывает Астарион, коснувшись моего запястья. — Я думаю, это заслуживает более приватного обсуждения, подальше от серебристых щупалец иллитида.       — Согласен, — кивает Гейл. — Мы должны обсудить это наедине.       — Император, ты нас извинишь? — говорю я так вежливо, как только могу, и отвожу троих спутников в сторону.       Разговор идет вполголоса, но, по правде говоря, спорить особо не о чем. Уходит всего пара минут на то, чтобы разложить по полочкам всё, что я знаю об Орфее, Орфическом молоте и наших шансах. Облегчение, которое я чувствую, понимая, что все остальные солидарны в желании вышвырнуть любого иллитида из наших голов, находит отклик в их глазах.       — Значит, решено, — тихо говорю я. — Всё произойдет быстро, и кто знает, чего Орфей потребует от нас взамен. — Я колеблюсь. — Но прежде чем мы предпримем что-либо, я должна кое-что попробовать.       Тело Горташа лежит лицом вниз прямо у портала, через который мы вошли. Я заметила, что трупы перестают казаться чем-то особенным, когда проводишь среди них слишком много времени, а я видела их предостаточно. Но этот кажется мне на редкость жалким: его непоколебимая уверенность, лукавые ухмылки и аура власти исчезли, съежились, превратились в обычное мясо.       Я протягиваю руку и переворачиваю его на спину, и в этот момент принимаю решение, о котором раньше и не задумывалась. Мои спутники всё еще тихо переговариваются в нескольких шагах от меня, едва скрытые из виду. Мои пальцы напрягаются. Даже будучи клятвопреступницей, я сохранила способность воскрешать мертвых, но свиток «Истинного воскрешения» Гейла я берегла неделями. Если и был подходящий момент, то он настал.       Когда я зачитываю слова, срывается и замирает извилистый зеленый свет, который у меня всегда ассоциировался с некромантией. Вместо того чтобы в эти губы вернулось дыхание, я вижу, как его тело пронзают настойчивые, цепкие жгуты силы — будто я произнесла заклинание «Разговор с мертвыми». Его глаза распахиваются, полыхая зеленым, и он начинает говорить.       — Ты ищешь Горташа. Его душа уже страдает в моих руках. Такова участь всех, кто подвел меня.       Я узнаю этот голос.       — Мы еще не проиграли, и он нужен мне, чтобы мы преуспели. Его душа у тебя — отпусти ее, позволь воскрешению свершиться, и мы доведем дело до конца.       — Твоя жажда власти превосходит даже его собственную. Зачем тебе или мне этот труп? Ты уже снискала мою милость. Используй этот шанс для себя, и я причислю тебя к своим избранным.       Я смотрю на труп; в словах, слетающих с этих мертвых губ, сквозит какая-то запредельная жестокость.       — Мои узы с Баалом разорваны, но я не ищу себе нового господина, — осторожно произношу я.       — Баалу всегда не хватало дальновидности. Он совершил ошибку, отвернувшись от тебя.       — У меня нет желания снова быть под чьим-то контролем.       — Твой прежний Отец связывал своих детей не верностью, а подчинением. Истинная мощь не в том, чтобы обрывать жизни, а в том, чтобы управлять ими. Мои избранные сами держат поводок. Позволь мне показать.       Тень начинает скапливаться у моих ног, разливаясь энергией, поднимаясь к груди, а затем окружает, окутывает и поглощает меня. В этой тьме я не чувствую жажды крови — она лишь оттачивает мои чувства, безжалостно превращая всё внутри в лед, а разум — в кристально чистый поток с предельной концентрацией. Сила есть сила, она пьянит и дарует величие. Я закрываю глаза, сжимаю кулак и вдыхаю этот прилив мощи. Я мгновенно понимаю, как бы я использовала эту силу, чтобы сокрушить мир и перекроить его заново, используя страх как скальпель.       Но я также помню, как одиноко было прятать свою истинную суть; какими бессмысленными казались победы, когда никто не видел меня настоящую.       — Нет, — я трясу головой, прогоняя наваждение; чувство отступает, уходит по моему слову. — Возможно, позже, — добавляю я с сожалением. — Но сейчас, сегодня, мне нужно возвращение души Горташа. Уверена, у него будет достаточно мотивации, чтобы добиться успеха.       — Его душа и так принадлежит мне. Это не имеет значения: твоя страсть к победе лишь приближает тебя к служению мне.       — Ты думаешь, что я в любом случае изберу твой путь, — медленно произношу я, осознавая его логику. — Что я не смогу стать героем. Я шла этой дорогой, это правда — я хочу этого. Жажду этого. Но, думаю, ты забыл, какими мелочными могут быть смертные. А я умею быть очень мелочной.       Мой голос ожесточается, и часть ярости, которую я сдерживала, наконец вырывается наружу:       — Я сделаю весь мир счастливым, если сама не могу быть счастлива. Ты отпустишь его душу, или будешь смотреть, как я освобождаю Врата Балдура и от Мозга, и от тебя. Мы на вершине заговора десятилетней давности — не позволяй этой мелочи разрушить то, что могло бы стать прекрасным союзом между нами.              В глазах Горташа вспыхивает зеленый свет — знак чего-то, будь то гнев, согласие или насмешка, я не могу разобрать. А затем труп снова обмякает. Свиток в моих руках рассыпается пеплом.