Пока мы живы

      Алет давно привыкла к запаху, витавшему на базе Гидры, где ее держали. Этот запах крови, противный и кислый, бьющий куда-то в ноздри и прямиком в мозг, оставляя долгое послевкусие абсолютной безнадеги. Запах железа, впитавшийся в каждый уголок, каждый сантиметр был до духоты густым. От него не было спасения, сколько ни задерживай дыхания, сколько ни пытайся отвлечься.       Приходилось терпеть, терпеть и дышать, привыкать к тому, как этот яд просачивается уже в тебя. Не только в мозг, а уже прямо в вены. Холодный, скользкий он вонзается в твою душу, и ты только и можешь, что смириться и молиться, чтобы дожить до завтра. До следующей разморозки. До следующего задания.       Гидра — организация, построенная на крови. Сама сущность ее создана через боль, и она создаёт дисциплину через мучения. Гидра — существо живучее и хитрое, способное жить и процветать там, где ты и не ожидаешь, даже в твоём сердце. Отрубишь одну голову — появится две. Хорошо описывает саму суть этого места.       Гидра — это то, что отравляет жизнь Алет уже долгие годы. Бесконечные дни, минуты и секунды, в которых ей приходилось пропускать через себя боль, отчаяние и заряд тока, поджаривающий твой мозг и силу сопротивляться. Терпеть холод, проникающий в каждую кость и клетку твоего несчастного организма. Терпеть чужую кровь на своих руках, хранить в себе чужую энергию, вытянутую из человеческих жизней, и жить, существовать с мыслью, что ты… Чудовище.       Собранное и созданное из твоих страданий и воплей, через тысячи обнулений и воткнутых игл, экспериментов и исследований. Искусственный и идеальный, бездушный монстр. Оружие. Собрал, подкорректировал, использовал, почистил и убрал в ящик, пока не пригодится.       Если бы Гидра только знала, сколько всего Алет на самом деле помнит, сколько пролитых ею слез она не забыла и сколько грязных секретов Гидры прятала в своем сознании, так далеко и глубоко, что ни одна машина просто не добралась бы до них, они бы ее убили. Пристрелили бы ещё тогда, в самом начале, после первого задания. Сколько раз бы они ни обнуляли ее, в надежде выжечь из нее ее саму, она помнила куда больше. Слишком много, чтобы спать спокойно и дышать без мысли: «А может лучше бы тогда умерла… Безусловно лучше».       Единственное, что давалось с трудом, это детство. То далеко, то слишком хрупкое и разбитое в ее сознании. В самые первые обнуления, когда собственная сила была ещё не совсем подвластна ей, ибо она ее страшилась всю жизнь, Гидра стёрла из ее личность достаточно. Стёрла в порошок часть нее и ту жизнь, за которую Алет в отчаяние цеплялась избитыми руками.       А научившись прятать… У нее не было времени вспомнить. Все силы уходили на то, чтобы не потерять оставшееся, жалкие крохи и потуги израненного сердца.       Было то, что она помнила. Те воспоминания, которые даже без полного осознания своих возможностей девушка сохранила, с таким трудом и огромной ценой, пряча их. С наивной верой, что однажды прятать больше не придется. Что однажды ее оковы рассыпятся в прах.        Я врач, а не убийца…       Эта фраза, брошенная ей когда-то давно, была описанием самого ее естества. Она кричала ее целые месяцы, а может и годы в лицо тому учёному, пока он разбирал ее и Зимнего по кусочкам, чтобы слепить нужное ему уродство. Чтобы слепить то, чем она была теперь.       Сколько им понадобилось времени, чтобы сломать ее? Сколько крови, сколько сломанных костей и обнулений им понадобилось, чтобы она на годы забыла свое настоящее имя? Чтобы стереть мысли о доме, о былых мечтах и надеждах. О семье. И ведь у нее была семья. Алет знает и помнит. Помнит их образы, помнит имена и почти не помнит лица, не помнит запах и ощущения их объятий. Лишь пустая картинка со стертыми головами, словно кто-то усердно водил ластиком по бумаге, пока на ней не образовалась дыра. Но она все же была.       Они наверное уже давно мертвы…       У нее остался лишь Зимний. Такой же несчастный и разобранный не то что на молекулы, а на атомы. Во что они превратили человека, который даже сейчас жмёт ее к груди и совсем ласково целует ладони, убившие несметное множество людей и вытянувшие из этих людей секреты. Что они сделали с человеком, прятавшим ее за своей спиной там, в прошлой жизни…       Алет больно видеть это.       Этот пустой и острый взгляд, полный чистой ненависти и звериной агрессии, одновременно с этим полный беспомощности, ведь сопротивляться нет сил. И нет возможности. Он был уничтожен ими. Даже то, что Алет прячет воспоминания в его сознании и для надёжности в своем, помогая каждый раз вспомнить, он был абсолютно убит. Они разобрали мальчишку, что однажды пришел к ней и сказал:       — Мне сказали, ты ведьма. У меня друзей-ведьм, ещё не было.       Собрали то, что теперь было им.       Зимний четким и отточенным до идеала движением одевался, ни секунды промедления или замешательства. Он делал это сотни раз: прятал ножи и пистолеты в кожаной куртке, в бесконечных карманах и набедренной кобуре, надевал перчатку на правую руку. От него веяло угрозой и опасностью, лишь движение мышц и стальной руки вбивало в чужие головы дикий ужас. Каждый вздрагивал, наблюдая, как бы эта гора мышц не дернулась в твою сторону, как бы ему не приказали свернуть тебе шею бионической рукой.       Все кроме нее.       Ведь ровно пять минут назад эта самая рука расчёсывала спутавшиеся кудри с трепетом и осторожностью. Словно Алет была хрустальная, неловкое движение – и рассыпется маленькими хрусталиками по полу, не соберёшь вовек. Он боялся лишний раз дёрнуть несчастной расчёской, и этого было вполне достаточно, чтобы все понять.       Она знала, Зимний никогда не причинит ей боль по собственному желанию.       Всякое было. Всякие приказы приходилось исполнять, но Алет знала: Зимний предпочтёт отсечь вторую руку, чем однажды на здравый разум навредит ей. И это знание, больше чувство, похожее на глубокий инстинкт, детскую уверенность, единственное, что у нее осталось. Единственный островок правды и того, что оставалось неизменным.       Зимний был почвой под ногами. Неизменная переменная, помогающая просто навсего быть.       Он любил ее. Как умел, теми остатки своей души, что у него остались. И он заплетал ей косу с тихим обожанием, не желая отстраняться даже на миллиметр, словно Алет грела его душу. Перебирая двумя руками ловко и быстро, но чуть замедляясь ради собственного удовольствия, он дышал над ее макушкой, убаюкивая. Она знает.       Она слишком хорошо знает его.       Чувствует.       Поэтому чувствует заранее, когда ей протянут ему пистолет, знает, когда поддаться вперёд, и позволит ему проверить обвес, чтобы он не переживал о недостаточно крепком креплении или о том, что ножей маловато, что где-то заел замок.       Ещё одно доказательство слегка тревожной привязанности, но винить себя и его в немного нездоровой любви было глупо. Они давно были нездоровы и давно безумны. Он поломан и тревожен, она разбита и зависима. И это всё, что у них было.       И страх потери единственного существа, что дарил не боль, а спокойствие, в них обоих было предостаточно.

***

      — Так детки-конфетки собрались? Чудненько, тащите свои задницы за мной. — Брок, который иногда Алет напоминает волка, ухмыляется и, бросив взгляд куда-то на в сторону, уходит.       И им просто нужно идти за ним.       Этот куратор Алет нравился. По-настоящему. Он был вполне понятен и приятен тем, что ему насрать на мнение окружающих. И если все вокруг считают их оружием, Брок попросту считает их своей головной болью, и «попугаи-блять-неразлучники» – забавная фраза, брошенная им в один из первых общих заданий.       Брок Рамлоу – мужчина, что не делить мир на чёрное и белое, у него было свое изощренное понятие этого мира, и там всё было просто. Есть он и есть мир, в котором надо выжить и брать то, что тебе нужно. А как ты это сделал, не имеет никакого значения, если совесть уж и грызет, то значит ты жив. Есть свои. Которые за тебя, и ты за них. Это его Страйк и, наверное, семья, если та у командира имелась. А все остальные – хер знает кто и хер что от них ожидать. Да, держи пистолет наготове и гранату в кармане, а главное – не забывай улыбаться. Примерно по таким идеям и жил ее куратор.       Но он был… Добр? Насколько это возможно в их ситуации и насколько же это безумно, если взглянуть глазами обычного человека. Но командир не бил. Командир не унижал и даже проявлял скупую, но по-своему тёплую заботу. Это для таких, как они, уже много. Это уже выше каких-либо надежд.        Правда, иногда эта забота казалась похожей больше на игру. Хищник, которому пока лень съедать свою жертву, вот он и бесится с ней. Но одно радует, волк пока держал зубы подальше от ее шеи.       Конечно, фокус, затеянный куратором вчера, был немного своеобразной игрой. Алет была уставшая, оставленная без Зимнего и с угрозой очередного обнуления, была на грани очередного замыкания, что нет-нет с ней случались. Обычно с этим помогал Зимний. Притягивал к себе, позволял обнимать и лежать в чужих объятьях, не двигаясь, и давая ей успокоиться, почувствовать отдаленную безопасность и спокойствие. А тогда его не было.       Были техники, бегающие вокруг и раздражающие, глупо попытавшиеся усмирить ее шокером, чем довели ситуацию до крайности. Поэтому одного из них они в вспешке уносили без сознания ногами вперёд. Стоило бы порадоваться, что глупец с шокером остался жив.       И тогда появился он.       Абсолютно спокойный и в своей манере весёлый куратор, странно по-доброму давящий из себя улыбку. Его повадки ей были знакомы, его не совсем традиционный подход к ним был куда результативнее, чем всё остальное. Но даже Алет, впитывающая сущность своего куратора, как губка воду, не ожидала, что он рискнёт сделать то, что сделал.       Это даже для него, человека, который своей жизнью не шибко дорожил, было странно. Ее командир дорожил не жизнью, а возможностями. А это… Это прыжок куда-то, да ещё и с парашютом, что навряд ли раскроется.       Но как же ей это было нужно.       И с каким упоением и дрожью она жалась к теплу, необходимому ей.       Куратор почему-то пах морем, смешивая этот запах с въевшимся в его кожу табаком, и этот запах немного, но голову приятно кружил. Успокаивал подкатывающий, как цунами, глюк, очередное «дестабилизация» потихоньку сходило на нет, что Алет быстрее, чем ожидала, расслабилась. Привыкала к ощущению, к теплу и твердому, непоколебимому спокойствию, что веяло от командира. Интересно, он боялся чего-то? Хоть чего-нибудь?       Он не Зимний. Ощущения не те, не то тело, не тот запах и не тот голос, выдающий очередную язвительную фразу. Но искать замену она никогда не собиралась. Командир просто был. Просто Брок Рамлоу.       И ведь она уснула. Только распробовав и втянувшись, она провалилась в небытие. Тихое. Без снов, но и без кошмаров. Блаженное ничего…       На утро командира и след простыл. Но тот правда вернулся.       И вот они стоят здесь.       В допросной. Здесь запах стоит ещё более знойный и тошнотворный, что не привыкший человек мог бы и вывернуть весь свой желудок, однако лучше бы ему не стало. В допросной сколько химчистку не устраивали, запах страданий всегда остаётся. Он впитался в местами разбитую плитку, затерялся где-то между стулом с железными захватами и столом, где лежали разнообразные предметы. Ножи, шокеры, зажигалки, психотропные уколы. Всё, чтобы человек выложил каждый секрет. Но если простым методом ничего не выходило, или же нужно было куда больше, чем просто пару фраз, это дело отдавали Алет.       Она разглядывала парня, сидевшего на стуле, он был без сознания, и его голова наклонилась в бок. Его лицо поплыло от синяков и гематом, узнать было невозможно. Всё его тело в порезах и ожогах, на одной руке просто отсутствуют пальцы. Вид ужасный, но бывало куда хуже и страшнее, что девушка даже не ведёт бровью. Жалость — чувство запрошенное. Сострадание — чувство, за которое можно получить внеплановое обнуление. Поэтому давно приученная к лжи Алет не ведёт и бровью.       Так легче. Притвориться бездушной. Притвориться послушной и напуганной, позволят себе дрожать и плакать, когда это нужно было. Притворится. Солгать. Сыграть роль самой покорной и верной… Просто иногда сходящей с ума. Так легче. Кто ж будет сомневаться в словах кодированного оружия.       — Он и ещё, предположительно, полсотни людей создали небольшую базу где-то в районе Манхеттена. Они хранят и собирают информацию против гидры. Найди в его мозгах нужную информацию, а дальше, — говоривший взрослый мужчина замолк, оглядывая Алет и Зимнего, и затем, развернувшись и схватив ведро с водой, окатил парнишку, что тот дернулся и взвыл, задыхаясь. — Найти всех. Убить каждого и вытащить возможную информацию из них. Все данные с базы уничтожит, перед этим сохранив на отдельном носителе. Чтобы знать, кто ещё мог быть в этом замешан. Приступать к выполнению, Агент.       Алет сглатывает вязкую слюну, делает вдох и идёт к парнишке, что с отчаянным воплем дёргается назад, он рыдает и молит на испанском, что не удивляет того, кто его пытал. Видимо, так уже было. Видимо, измученный мозг соображал лишь на родном языке. Парень умолял и просил ее остановиться, кричал что-то про массовый геноцид, и все его тело крупно дрожало.       Стоило ей коснуться его щеки, парень заорал в голос, что-то плачущий вой отразился от стен и ударил куда-то по сердцу Алет.       Из Гидры можно уйти. Но ногами вперёд и без бьющегося сердца, ведь их политика строилась на тотальной верности и вере в то, что Гидра знает лучше. Что их методы жестоки, но спасают жизни. Что они создают лучший мир. Гидра остаётся с тобой до конца твоих дней, и это ужасно.       Алет пробивает волной чужой боли и страха, парнишка выбрасывает в нее всю свою боль и отчаяние, все свои мучения, прожитые впустую, ведь теперь ему ни за что не спасти всех, кто шли с ним рука об руку. Его пытали ровно десять дней, и это уже много, но мальчишка выдержал их, чтобы теперь он прочувствовал каждый миг.       В его сознании, через тысячу картинок и фраз, она узнает всё, что нужно. Базы две. Одна, как и сказано, в Манхеттене, вторая в Квинсе. Их на самом деле больше. Аж сотня. Они знают слишком много. И ее прошибает очередная тяжёлая волна. Паника и такое всепоглощающее горе, что Алет чувствует стекающие капельки слез со своих щек. Чужих страданий слишком много.       Солги им. Солги им. Солги им. Спаси хотя бы половину, спаси хотя бы их.       СОЛГИ.       Чужие мысли бьются об стенки ее сознания, в надёжде найти отклик.       — Спи, Диего, спи… — шепчет ему Алет, поглаживая маленький участок кожи, не изрезанный ножом. Она дарит ему последнюю ласку, дарит успокоение, затапливая чужую панику спокойствием и безразличием. Она дарит ему последний краткий сон, в котором остаётся лишь Диего, улицы Барселоны и запах свободы. А потом убивает. В считанные секунды вытянув последние капли жизни, что остались в избитом теле.       Парнишка засыпает с лёгкой улыбкой и делает последний вдох.       Ей нужна секунда, чтобы выпрямиться, бездушно стряхнуть две мокрые дорожки и солгать.       Без дрожи. Без колебаний.       — Информация о базе подтверждена. Целей шестьдесят. Координаты известны.