Перелом

Зимние каникулы в Литл-Уининге были серыми и безрадостными. Одинаковые домики на Тисовой улице утопали в промозглой сырости, а низкое, свинцовое небо давило на черепичные крыши, словно собиралось раздавить этот маленький, удушающе-нормальный мир. Для Гарри Поттера дом номер четыре был не убежищем, а тюрьмой строгого режима, и в этот год условия содержания стали невыносимыми. Дурсли не простили ему раздутую тетю Мардж. Угрозы от сбежавшего «убийцы» Сириуса Блэка, о которых упоминал мистер Уизли, действовали на них ровно до того момента, пока Гарри не переступил порог их дома. А потом память о возможном маньяке стерлась, вытесненная свежей, жгучей обидой за унижение и испорченный вечер. Его комната на втором этаже была заперта. Его снова переселили в чулан под лестницей, где пахло пылью и безысходностью. Его дни превратились в бесконечную череду изнурительной работы. Вернон Дурсль, чье лицо до сих пор приобретало багровый оттенок при виде племянника, находил для него самые грязные и тяжелые поручения. Гарри перекапывал мерзлую землю в саду, драил до блеска подъездную дорожку, красил забор на ледяном ветру. Еда стала наградой, которую нужно было заслужить, и чаще всего он ее не заслуживал. Скромный ужин, который Петунья со скрипом ему выделяла, часто отменялся из-за какой-нибудь мелкой провинности. Если он пытался сбежать вечером, чтобы порыться в мусорных баках в поисках огрызков, его ловили и на ночь запирали в чулане без света. Утром его снова выпускали и нагружали работой. Голод стал его постоянным спутником – тупая, сосущая боль в животе. Свою сову, Буклю, он с тяжелым сердцем отправил к Рону, не в силах смотреть, как птица томится в запертой клетке. Он был один. Абсолютно один. В один из таких серых дней, когда декабрьский ветер пронизывал до костей, в неприметном тупике неподалеку от Тисовой улицы бесшумно сгустился воздух. Из мерцающей дымки шагнули две фигуры в темных дорожных мантиях – Люциус и Драко Малфои. Невидимые для магловских глаз благодаря мощным дезиллюминационным чарам, они двинулись вдоль ряда одинаковых, как солдаты, домов. «Вот он. Номер четыре», – тихо сказал Драко, указывая на самый ухоженный и одновременно самый безликий дом на улице. Люциус ничего не ответил. Его острый взгляд скользнул по фасаду, а затем переместился на задний двор, огороженный аккуратным штакетником. И то, что он там увидел, заставило его глаза опасно сузиться. На заднем дворе, на коленях, стоял Гарри Поттер. Он был худым, почти изможденным, одет в мешковатые обноски, которые когда-то принадлежали его необъятному кузену. Он пытался отчистить какую-то садовую статуэтку гнома от въевшейся грязи. Над ним, красный от злости, возвышался огромный, похожий на борова мужчина. Вернон Дурсль. Он что-то рявкал, брызжа слюной, а потом, не удовлетворившись словами, с силой пнул Гарри в бок. Гарри согнулся, из его горла вырвался сдавленный стон. В этот самый момент что-то внутри Люциуса Малфоя, холодное и древнее, щелкнуло. Он мог презирать Поттера, ненавидеть его отца, но вид того, как наследника древнего чистокровного рода пинает ногами жирный, смердящий маггл, был оскорблением самому миропорядку. Это было отвратительно. Люциус не произнес ни слова. Он лишь сделал неуловимое движение своей тростью. Бесцветная вспышка сорвалась с ее навершия, пересекла улицу, прошла сквозь забор и ударила Вернона в спину. Огромное тело мужчины мгновенно окаменело. Он застыл с задранной для следующего удара ногой и перекошенным от ярости лицом, а затем с грохотом рухнул на мерзлую траву, как подкошенное дерево. Петрификус Тоталус. Гарри, ожидавший нового удара, вздрогнул от звука падения. Он с трудом приподнялся, держась за ушибленный бок, и посмотрел в сторону улицы. И его сердце пропустило удар. Сквозь чары невидимости, которые начали таять, на него смотрели две пары знакомых серых глаз. Драко Малфой. И его отец. Прежде чем Гарри успел что-либо сказать или сделать, Люциус уже был на заднем дворе. Легкий взмах палочки, и застывшего Вернона окутало сиреневое свечение, которое потащило его в дом. На пороге появилась визгливая женщина с лошадиным лицом – Петунья. Увидев мужа, которого втаскивали в дом невидимой силой, и двух волшебников в темных мантиях, она открыла рот, чтобы издать пронзительный вопль. Еще один взмах палочки. Силенцио. Звук умер у нее в горле. Ужас застыл в ее водянистых глазах. Люциус небрежно бросил окаменевшего Вернона на диван в гостиной и повернулся к Гарри. Он коснулся кончиком своей трости его ребер. Теплая волна прошла по телу Гарри, унимая боль. Синяки, которые уже начали проступать под тонкой кожей, исчезли без следа. В этот момент к нему подошел Драко. Он выглядел смущенным и избегал смотреть Гарри в глаза. «Поттер… Гарри», – начал он, запинаясь. – «Я… я хочу извиниться. За то, что было на первом курсе. В поезде, и вообще… Я вел себя как полный идиот». Гарри смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Малфои. Здесь. Спасли его от Дурсля. Драко Малфой извиняется перед ним. Мир определенно сошел с ума. «Мы узнали, как ты живешь», – продолжил Драко, набираясь уверенности. – «И… решили вмешаться. Все-таки мы… ну, вроде как дальняя родня. До этого момента я был уверен, что ты растешь в тепличных условиях. Как король. Нам всем так говорил Дамблдор. Что тебя оберегают, что ты живешь в роскоши у любящих родственников-маглов». Картина мира Гарри, и так державшаяся на честном слове, с треском раскололась. Дамблдор. Говорил всем, что он живет как король? Ложь. Наглая, чудовищная ложь. Зачем? Он смотрел, как Люциус Малфой подходит к оцепеневшим Дурслям. Его голос был тихим, вкрадчивым и полным яда. Он не использовал Империус, нет. Это было нечто более тонкое. Мощное заклятие внушения, наложенное на их слабые, немагические умы. «Вы будете хорошо кормить Гарри Поттера», – гипнотически произносил Люциус, глядя в пустые глаза Петуньи. – «Вы будете давать ему лучшую комнату. Вы не будете обременять его работой. Вы будете его… не замечать. Он для вас – пустое место. Призрак, который живет в вашем доме. Вы не видите его, не слышите, не обращаетесь к нему. Вы просто оставляете для него еду и не трогаете его вещи. Вы все поняли?» Петунья и освобожденный от заклятия Вернон синхронно, как марионетки, кивнули. Гарри перевел взгляд с Дурслей на Люциуса, потом на Драко. Он принял извинения. Просто кивнул, все еще не находя голоса. Но шок постепенно проходил, уступая место холодной ясности. Малфои ничего не делали просто так. «Спасибо», – хрипло сказал он. – «Но я догадываюсь, что помощь мне – не единственная причина вашего визита». Он посмотрел прямо в глаза Драко. – «Что еще вам от меня требуется?» Драко криво усмехнулся. «Поттер не так прост, как кажется. Явно». Он вздохнул и решил говорить начистоту. Скрывать что-то от человека, которого ты только что спас от побоев, было бы глупо. «У меня есть кузина. Макс. Она сквиб, из той ветви нашей семьи, которую давно изгнали. Она спасла мне жизнь этой осенью. И теперь… ей нужна помощь. Ей нужен артефакт, Временной Компас, который, как мы выяснили, создал один из твоих предков. Мы думаем, что подсказки о его местонахождении могут быть в личном сейфе твоего отца в Гринготтсе». Драко сделал паузу, давая Гарри переварить информацию. «Ты можешь, даже не посещая сам сейф, сделать официальный запрос гоблинам. Они по твоему приказу могут извлечь из хранилища любые бумаги или артефакты. Но не деньги, до совершеннолетия». Сейф отца. У Гарри был сейф отца. Все эти годы он думал, что та маленькая кучка золота в его детском хранилище – это все, что оставили ему родители. А у него, оказывается, был еще один. И Дамблдор, который лично приводил его в банк в первый раз, ни словом об этом не обмолвился. Это был уже не кирпичик. Это была целая стена сомнений, выросшая в его душе. «Зачем ей этот артефакт?» – спросил Гарри, его голос был напряженным. «Она хочет спасти свою лучшую подругу», – просто ответил Драко. Спасти лучшую подругу. Гарри подумал о Роне, о Гермионе. Что бы он сделал, чтобы спасти их? Наверное, все. И эта девушка, кузина Малфоя, сквиб, была готова на все ради своей подруги. А что терял он сам? Ничего. Он только приобретал. Нормальную жизнь. И правду. Но обида на Дамблдора жгла изнутри. Почему? За что с ним так поступали? Почему он должен был жить в этом аду одиннадцать лет? Почему Дамблиор не мог сделать с Дурслями то же самое, что Люциус Малфой сделал за пять минут? Зачем нужно было это страдание? Благодарность, которую он испытывал к директору, начала покрываться трещинами, и сквозь них просачивалась холодная, горькая ярость. Помочь девушке спасти подругу – это благородный поступок. А узнать правду о своем наследии и о лжи Дамблдора – это необходимость. «Что я должен делать?» – спросил Гарри. Люциус, закончивший с Дурслями, подошел к ним. Он смотрел на Гарри с холодным любопытством. Какой же он наивный. До боли. Ребенок, выросший без любви, готовый ухватиться за любую протянутую руку, даже если эта рука принадлежит его врагу. Но семена сомнения, которые так умело посадил Драко, уже дали всходы. Осталось лишь аккуратно их взрастить. «Завтра утром мы отправимся в Гринготтс», – сказал Люциус властным тоном. – «Я буду твоим официальным магическим опекуном на время визита. Это уладит все формальности. А сейчас…» – он бросил взгляд в сторону соседнего дома. – «…мне нужно стереть память миссис Фигг. Эта старая кошка наблюдала за нами все это время». Он вышел из дома, оставив Гарри и Драко наедине. Этой ночью Гарри впервые за много лет спокойно засыпал в маленькой, но чистой комнате на втором этаже, которая раньше принадлежала Дадли. Дурсли, как послушные роботы, принесли ему ужин и молча удалились, не удостоив его даже взглядом. Такие Дурсли ему определенно нравились. Он лежал в кровати и думал о Малфоях. О том, как Драко извинился. О том, как Люциус, не колеблясь, защитил его. Невероятно. У Драко есть кузина-сквиб. Их мотивы были ему понятны – долг, взаимопомощь, семейные узы. Все было просто и логично. Но мотивы Дамблдора он не понимал. За что? Почему он должен был страдать? Почему человек, которого он считал величайшим волшебником, образцом доброты и света, допустил это? Может, Дамблдор не такой хороший человек, каким он всегда казался? Эти вопросы роились в его голове, не давая покоя. И чем больше он думал, тем яснее понимал, что его мир уже никогда не будет прежним.