Когда стихает шторм

Ночь давно вступила в свои права, окутав комнату густым, бархатным мраком, сквозь который лишь смутно угадывались очертания мебели и бледные полосы лунного света на полу. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь ровным, глубоким дыханием Армина и тихим шорохом простыни. Он лежал на спине, уже на грани сна, его сознание медленно уплывало в сторону забытья, где не было ни переговоров, ни ответственности, ни тяжелого прошлого. Энни, лежавшая рядом на боку, не спала. Ее глаза были открыты и привыкшими к темноте видели смутные контуры его профиля. Ее рука медленно, почти гипнотически двигалась, и ее пальцы с нежностью, которую она позволяла себе лишь в такие полные уединения моменты, перебирали его мягкие, светлые волосы. Этот ритмичный, успокаивающий жест стал их немым ночным ритуалом, языком, на котором она говорила ему о своем спокойствии и защите. Он уже почти полностью погрузился в сон, когда ее голос, тихий и низкий, как шепот самого ветра за окном, нарушил тишину. Она говорила не сразу, а выждав длинную паузу, убедившись, что он еще на грани сознания и восприятия. — Армин? — произнесла она его имя так мягко, что оно прозвучало почти как выдох. Он чуть вздрогнул, его дыхание на мгновение сбилось, и он медленно вернулся из объятий почти что сна. — Мм? — пробормотал он в ответ, его голос был хриплым от дремоты. Энни не спешила. Она продолжила гладить его по волосам, давая ему время полностью проснуться, найтись в темноте. — Там… в путях… — начала она, тщательно подбирая слова, стараясь не сорваться на что-то резкое. — Что Эрен сказал тебе? В последний момент? Она не уточняла, не давила. Она просто задала вопрос, оставив ему полное право не отвечать, замолчать или сказать, что не помнит. Но она знала, что он помнит. Она знала, что тот разговор навсегда выжжен в его памяти. Армин замер. Даже в полумраке она почувствовала, как напряглось его тело под ее пальцами. Дыхание его стало чуть глубже, чуть осознаннее. Тишина затянулась, но она не торопила его, продолжая свой мягкий, убаюкивающий жест. Она давала ему время собраться с мыслями, вернуться в то страшное и непостижимое место, о котором она спрашивала. Наконец он заговорил. Его голос был тихим, приглушенным, словно он боялся потревожить кого-то в этой ночной тишине. — Мы… мы просто общались, — начал он, и в его тоне слышалась невероятная, до боли знакомая грусть, смешанная с принятием. — Говорили о многом. О нашем детстве. О тех глупостях, что мы вытворяли. О мечте увидеть море и реки огня… — Он сделал паузу, сглотнув. — Он много спрашивал всякого... Даже намекал о нас... Казалось, его это… успокаивало перед концом. Знать, что у меня все хорошо... Что я не один. Армин умолк, и в тишине снова было слышно лишь его дыхание. Он не стал вдаваться в подробности тех метафизических баталий, в идеологические споры о свободе и будущем. Он выбрал самое личное, самое человеческое. Затем, спустя еще одно долгое молчание, он тихо, с какой-то горьковатой усмешкой в голосе, добавил. — А еще… еще он говорил о Микасе. — Имя прозвучало в темноте как эхо из другой жизни. — Говорил о своей… любви к ней. О том, как это мучительно и странно. И… — Армин чуть повернул голову на подушке, будто глядя на Энни в темноте. — Он сказал тогда, прямо среди всего этого хаоса и безумия… что ненавидит саму мысль о том, что у нее может быть кто-то другой... Вернее... — Армин тихо, горько посмеялся, действительно вспоминая лицо лучшего друга. —... хотел, чтобы она думала только о нем… лет десять, как минимум... — Он снова усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем веселья. — Даже в тот последний момент, прощаясь со всеми нами… он оставался таким же... в мере эгоистичным и непредсказуемым мальчишкой, каким мы его всегда знали.. Энни слушала, не перебивая. Ее пальцы не останавливались в его волосах, ее прикосновение было единственной константой в этом погружении в болезненные воспоминания. Когда он замолчал, она тихо хмыкнула. Звук был низким и понимающим. — Йегера всегда было трудно понять, — произнесла она ровным голосом, без осуждения, просто констатируя факт. — Его чувства, его логика… они всегда были как ураган. Все разрушить, всех запутать, даже самого себя. — Она сделала небольшую паузу, обдумывая сказанное. — Желать, чтобы человек тосковал по тебе вечно… это даже как-то жестоко. Это словно тюрьма для того, кого якобы любишь... Я так думаю. Ее слова были лишены сантиментов, как всегда, но в них сквозила своя, жесткая правда. Она не стала комментировать его чувства к Микасе или мотивы; она просто вынесла свой вердикт на его последнее, странное признание. Армин ничего не ответил. Он лишь глубже вздохнул, и его тело наконец расслабилось под ее рукой, будто выпустив наружу часть той боли, что он носил в себе. Он не стал спорить или защищать Эрена; он просто принял ее слова как еще одну точку зрения, еще один угол зрения на их общего, такого сложного и потерянного друга. Лунный свет за окном слегка сместился, освещая край их кровати. Тишина снова воцарилась в комнате, но на этот раз она была другой — более спокойной, более примиренной. Они лежали рядом, каждый со своими мыслями о том мальчике, который изменил мир, но так и не смог разобраться в собственных чувствах, и о том, что даже в самых темных и непостижимых моментах можно найти что-то до боли человеческое и понятное. И в этой тишине, под мягкие прикосновения Энни, Армин наконец позволил себе отпустить эти воспоминания и медленно, на этот раз уже без кошмаров, погрузиться в сон.

...

Утро следующего дня началось не с тревожного стука в дверь и не с срочных сборов, а с мирного запаха свежесваренного кофе и теплого хлеба, доносившегося из маленькой кухни их временного пристанища. Солнечный свет, яркий и уже по-настоящему теплый, заливал общую столовую, отражаясь от простой посуды и создавая атмосферу непривычного, но очень желанного уюта. Группа собиралась за столом неспешно, без обычной утренней суеты; даже Конни на этот раз не выглядел сонным, а с аппетитом намазывал на хлеб кусок местного сыра. Воздух был наполнен тихим, спокойным гудением голосов и звоном ложек — обычной музыкой мирного утра. Армин вошел последним, с той самой папкой с бумагами подмышкой, но на его лице на этот раз не было привычной озабоченной складки между бровями. Он выглядел усталым, но удовлетворенным, как человек, с честью выполнивший тяжелую работу. Он поставил папку на свободный стул, взял свою кружку с кофе и, обведя взглядом всех собравшихся, позволил себе легкую, но искреннюю улыбку. Эта улыбка сразу же привлекла всеобщее внимание; все взгляды устремились к нему в молчаливом ожидании. — Итак, друзья, — начал он, и его голос звучал ровно и спокойно, без следов вчерашнего напряжения, — итоги вчерашнего заседания, несмотря на все… непредвиденные повороты, можно считать положительными. Более чем положительными. Он сделал небольшую театральную паузу, наслаждаясь моментом и вниманием своей "аудитории". — Несколько ключевых государств согласились подписать с нами предварительные меморандумы о взаимопонимании и экономическом сотрудничестве. Это серьезный прорыв. Еще несколько, пока что занявших выжидательную позицию, подписали декларации о нейтралитете и ненападении. Это тоже огромное достижение. Первый, самый трудный барьер недоверия, мы, похоже, преодолели. В столовой воцарилась мгновенная, оглушительная тишина, а затем ее сменил вздох всеобщего облегчения. Напряжение, висевшее в воздухе эти дни, наконец-то рассеялось, словно туман под утренним солнцем. По лицам промелькнули улыбки, плечи у всех расслабились. Армин продолжил, и в его голосе теперь звучали уже не официальные нотки, а теплота и забота. — И поскольку основная задача на этом этапе выполнена, а мы все изрядно вымотались… — он обвел взглядом всех присутствующих, — я объявляю следующие три дня днями отдыха. Полного и безоговорочного. Никаких переговоров, никаких официальных встреч. Мы можем делать все, что захотим, в рамках разумного, конечно. — А затем… — он снова сделал паузу, на этот раз глядя прямо на Райнера, Пик и Энни, — затем мы собираем вещи и отправляемся в Марли. Ненадолго, как и обещал, но мы едем. Райнер, услышав это, откинулся на спинку стула и громко, от всей души выдохнул. — Ну наконец-то! В его голосе звучала такая глубокая, неподдельная радость и облегчение, что даже обычно невозмутимая Пик позволила себе легкую усмешку. Жан и Конни переглянулись и дружно заулыбались, мысленно уже представляя себе долгожданную встречу с уже родными местами и капитаном. Армин, наблюдая за их реакцией, кивнул, его собственная улыбка стала шире. Он сел за стол и посмотрел на Райнера и Пик с искренним участием. — Как там ваши родители? — спросил он мягко. — Все хорошо? Он знал, как сильно они переживали за свои семьи, оставшиеся там. Райнер первым ответил, его лицо сразу стало более серьезным, хотя в глазах все еще светилась радость от скорого возвращения. — Да, спасибо, Армин, с мамой все в порядке. Жалуется, конечно, на цены на рынке, но в целом держится. — Он помолчал секунду, и его взгляд стал более задумчивым. — Но честно говоря… я, мы… больше всего переживаем не за них, а за детей. За Фалько и Габи. Рядом Пик молча кивнула в знак согласия, ее обычно невозмутимое выражение лица смягчилось легкой тенью беспокойства. — Они молодые, импульсивные — добавила она своим ровным голосом. — И на них смотрят… по-разному. Не все в Марли готовы принять новых героев, особенно таких юных. Мы волнуемся, как они справляются в целом там... Их тревога была абсолютно понятной. Фалько и Габи были не просто детьми; они были символами нового поколения, несущими на своих плечах груз прошлого и надежды на будущее, и этот груз мог быть непосильным. Армин выслушал их, его выражение лица стало сочувствующим и ободряющим. Он поставил кружку на стол. — Я понимаю ваше беспокойство, — сказал он тихо. — Но вы не забывайте, кто за ними присматривает. — Он посмотрел на них обоих, и в его глазах читалась непоколебимая уверность. — Капитан Леви может быть суровым и молчаливым, но он… он своего рода гарант. Он не даст им свернуть не туда, не даст им сломаться под давлением. И он точно не даст никому их в обиду, даже если может показаться, что он уже.. не даст отпора. Если он рядом, то можете быть уверены — с ребятами все в порядке. Они учатся, растут и, уверен, справляются со всем гораздо лучше, чем мы можем предположить. Они сильные. Его слова прозвучали не как пустое утешение, а как твердая вера в самих детей. Он напомнил им о том, что, несмотря на всё расстояние, их молодые подопечные находятся под надежной, хоть и не самой эмоциональной, защитой. Райнер и Пик переглянулись, и на их лицах появилось выражение легкого облегчения, особенно у Райнера, который все же был больше знаком с капитаном. Они кивнули, принимая его слова. Беспокойство полностью не ушло, но теперь оно было приглушено осознанием этого факта. Завтрак продолжился в уже совершенно иной, легкой и радостной атмосфере, наполненной планами на отдых и предвкушением скорого возвращения домой, к своим близким.

...

Четвертый день плавания обратно в Марли тянулся медленно и однообразно. Бескрайняя гладь океана, сливающаяся на горизонте с небом, навевала чувство одновременно покоя и легкой тоски. Воздух был наполнен солеными брызгами и криками чаек, сопровождавших корабль в надежде на поживу. Вечер уже начал окрашивать небо в персиковые и лиловые тона, когда Армин устроился на палубе в относительно тихом уголке, подальше от шума команды и своих товарищей, погруженный в изучение карт и документов, привезенных с переговоров. Он сидел на свернутом канате, прислонившись спиной к стене рубки, и его пальцы автоматически перелистывали страницы, в то время как его мысли уже были далеко, пытаясь представить себе следующие шаги, следующие встречи, следующие трудности. Энни нашла его именно там. Она подошла бесшумно, как это часто у нее получалось, и остановилась рядом, опершись о перила и глядя на уходящее за горизонт солнце. Она молчала несколько минут, давая ему закончить читать текущий абзац или просто наслаждаясь тишиной его присутствия. Затем, не поворачиваясь к нему, она заговорила. Ее голос был ровным и спокойным, но в нем чувствовалась нехарактерная для нее преднамеренность, обдуманность каждого слова. — Я хочу познакомить тебя с отцом. Официально. Слова прозвучали настолько неожиданно и прямо, что Армин буквально вздрогнул. Бумага, которую он держал в руках, соскользнула и упала на палубу, подхваченная легким ветерком. Он не сразу стал ее ловить, а просто поднял голову и уставился на Энни широко раскрытыми глазами, полными неподдельного изумления. Его рот чуть приоткрылся, но никакого звука не последовало. Он просто смотрел на нее, пытаясь осознать смысл сказанного, перевести его с языка внезапности на язык своей привычной, упорядоченной реальности. — Энни… — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал сдавленно. Он наклонился, чтобы подобрать улетающие листы, больше чтобы занять руки и скрыть свое замешательство, чем из-за реальной сосредоточенности на документах. — Ты… ты уверена? Я думаю… мне кажется, еще рано. Слишком рано. Он говорил это, избегая ее взгляда, снова утыкаясь в свои бумаги, как будто они могли предоставить ему убежище от этого неожиданного поворота событий. В его голове моментально пронеслись десятки причин, почему это ужасная идея: хрупкость их собственных отношений, тяжелое прошлое ее отца, его собственная роль в тех событиях, возможная реакция мистера Леонхарта. Энни, не двигаясь с места, лишь слегка повернула голову в его сторону. На ее лице не было ни смущения, ни неуверенности, лишь привычная, немного насмешливая ухмылка, тронувшая уголки ее губ. — Трусишка, — произнесла она просто, и в ее голосе прозвучала не упрек, а скорее констатация факта, смешанная с легкой лаской. Это задело его за живое. Армин резко выпрямился, скомкав в руке подобранные бумаги. — Эй, повежливее, — возразил он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала настоящая эмоция, защитная и немного обидчивая. — Я просто… я думаю о твоем отце. Это будет для него полной неожиданностью. Шоком. Ты же сама говорила, как он переживал все эти годы, пока ты была в кристалле. А теперь явиться к нему и сказать… — он запнулся, подбирая слова, — сказать, что вот, познакомься, это… это Армин Арлерт. Для него это может быть слишком. Он пытался апеллировать к логике, к заботе о чувствах пожилого человека, отчаянно пытаясь скрыть за этим свои собственные глубоко сидящие страхи и неуверенность. Энни внимательно выслушала его, ее ухмылка не исчезла. Она оттолкнулась от перил и сделала пару шагов в его сторону, останавливаясь так близко, что он мог видеть все оттенки в ее голубых глазах, отражающих закат. — Он уже в курсе, что ты существуешь, Армин, — сказала она мягче. — Видел. И я писала ему. Не вдаваясь в детали, но… он знает. И намеки на то, что ты мне нравишься тоже. — Она посмотрела на него прямо, и теперь в ее взгляде не было насмешки, а была твердая, непоколебимая решимость. — Но тебе лучше мысленно подготовиться. Потому что я действительно этого хочу. Не для галочки. Не потому, что «так принято». А потому, что ты важен для меня. И он важен для меня. И я хочу, чтобы вы встретились. Как два самых главных человека в моей жизни. Ее слова, сказанные просто и ясно, повисли в воздухе между ними. В них не было места для споров или возражений. Это было не предложение, которое можно было обсудить, а будто декларация о намерениях. Армин замер, глядя на нее, и все его доводы, все страхи и сомнения вдруг показались мелкими и незначительными перед этой простой и страшной силой ее желания. Он видел в ее глазах не просто упрямство, а глубокую, осознанную потребность соединить две части своего мира, какими бы сложными они ни были. Он сглотнул, медленно разжал пальцы, разглаживая помятые листы бумаги. Он больше не смотрел на них. Его взгляд был прикован к ней. И в тишине, под звук набегающих на борт волн и далеких криков чаек, он наконец кивнул. Сначала неуверенно, почти машинально, а потом более твердо. Он не сказал ни слова, но этот кивок был красноречивее любых клятв. Он понял. Принял. И теперь ему действительно предстояло подготовиться морально.

...

Ночь опустилась на корабль плотной, непроглядной пеленой, нарушаемой лишь тусклым светом немногих фонарей да бледными отблесками звезд на неспокойной воде. Море, до этого относительно спокойное, разбушевалось. Волны с глухим рокотом бились о борт, вздымаясь темными, почти черными горами и обрушиваясь вниз с шумом. Корабль мерно покачивало, его палуба то уходила из-под ног, то снова поднималась навстречу порывистому, соленому ветру. Большинство пассажиров и команды давно уже спустились в каюты, пытаясь найти укрытие от непогоды и хоть немного поспать. Но Энни стояла на палубе, крепко держась за холодные, мокрые от брызг перила. Ее плащ развевался вокруг нее, как темное крыло, а лицо, освещенное призрачным светом судовых огней, было спокойным и сосредоточенным. Шторм ее не пугал; он был чем-то знакомым, почти что родным по своей неукротимой силе и прямолинейности. Ее мысли, однако, были далеки от качки и ветра. Они крутились вокруг одного и того же, возвращаясь к разговору с Армином, к ее собственному, столь неожиданно высказанному желанию. Мысль о том, чтобы представить его отцу, застряла в ее сознании, как заноза, и теперь, в одиночестве ночи, она наконец позволила себе рассмотреть ее со всех сторон, со всеми возможными последствиями и подводными камнями. Она думала об отце. О мистере Леонхарте. О человеке, который вырастил ее, сделал из нее бойца, а затем годами сидел и ждал словно без шансов, что его дочь жива. Он жил лишь воспоминаниями и призрачной надеждой. Он был упрямым, принципиальным, во многом сломленным жизнью стариком, чей мир долгое время вращался вокруг одной-единственной оси — своей дочери.

« Как он отреагирует? »

Этот вопрос витал в ее голове, находя отзвук в завывании ветра. Первая, самая оптимистичная часть ее натуры, та, что позволила себе мечтать о нормальной жизни, подсказывала, что в конечном итоге он примет Армина. Он не глупец. Он видел, через что они все прошли, он понимал, что старый мир рухнул и на его обломках нужно строить что-то новое. Он видел, как Армин относился к ней, с какой нежностью и терпением, и даже её отец, со всей своей подозрительностью, не мог бы остаться слепым к этой искренней заботе. Рано или поздно, ради ее счастья, он смягчится. Он мог бы кивнуть, пожать Армину руку, может быть, даже предложить ему чаю в их скромном доме. Эта картина была мирной и… скучной. И тут на сцену выходила вторая, куда более реалистичная и знающая своего отца часть ее натуры. Принять — примет. Но не сразу. И уж точно не легко. Мистер Леонхарт был мастером упрямства и принципиального несогласия. Он мог бы молча кивать, но в глазах его читалось бы неодобрение. Он мог бы задавать бесконечные, дотошные вопросы о прошлом Армина, о его планах, о его способности обеспечить семью, тыча пальцем в каждую, даже самую мелкую неудачу или промах. Он мог бы придираться к его манере говорить, к его внешности, к его неумению обращаться с каким-нибудь чисто марлийским инструментом. Он, несомненно, вспомнил бы все те события, в которых Армин, пусть и не по своей воле, был косвенно или прямо замешан. И он мог бы сделать это не со зла, а из глубочайшего чувства отцовской опеки, из желания проверить этого мальчика на прочность, «дойти до него», как доходили когда-то до нее на тренировках. Энни представила эту картину во всех деталях. Армин, обычно такой собранный и дипломатичный, постепенно теряющий терпение под градом мелких, язвительных замечаний. Его попытки сохранить вежливость, которые будут становиться все более натянутыми. Его умные глаза, в которых будет читаться растерянность и легкая паника перед этим неожиданным, упрямым противником, которого нельзя победить логикой или аргументами. Мысль об этом заставила ее тихо хмыкнуть. Звук потонул в реве волн. «Довести Арлерта до белого каления» Прошептала она про себя, и на ее губах появилась легкая, почти что хищная улыбка. Это была бы забавная, хоть и немного жестокая проверка для ее слишком умного и слишком доброго парня. Но почти сразу же эта улыбка сменилась другой — более самоуверенной, полной понимания того, кто же на самом деле находится рядом с ней. Она усмехнулась уже громче, и ее усмешку унесло ветром в ночь. — Слишком просто, — произнесла она вслух, обращаясь к бушующему морю, как к единственному свидетелю ее размышлений. — Он даже не представляет, с кем связывается. Она думала не об отце. Она думала об Армине. Мистер Леонхарт, со всем своим упрямством и принципами, был дилетантом по сравнению с тем, через что прошел Армин Арлерт. Он вел переговоры с враждебными нациями, противостоял титанам, смотрел в лицо апокалипсису и выдерживал давление такой ответственности, что наверное мало кому могло бы даже в теории приснится. Армин всегда терпеливо кивал, находил нужные слова, обходил острые углы своей знаменитой дипломатией и в конце концов, своей неистребимой, искренней добротой и умом. Энни надеялась, что её парень просто растопил бы лед недоверия в сердце старика. Она представила, как через месяц таких «испытаний» ее отец будет за чашкой чая обсуждать с Армином политическую ситуацию или расспрашивать его о книгах, которые тот прочитал, уже без тени былой подозрительности. Картина была настолько ясной и неизбежной, что Энни снова тихо рассмеялась про себя. Она отпустила перила, почувствовав, как корабль снова взмывает на гребень волны. Шторм бушевал вокруг, но внутри у нее было тихо и ясно. Она знала, что все будет хорошо. Может быть, не сразу и не легко, но будет. И в этом не было никаких сомнений...