Когда стихает шторм

Корабль, изрядно потрепанный штормами и долгим плаванием, наконец медленно, с глухим скрипом пришвартовался в знакомом порту Либерио. Воздух, наполненный запахом моря, дыма и свежеструганного дерева, встретил их как старого знакомого — резковато, но без былой враждебности. Первое, что бросилось в глаза, — это изменения. Не глобальные, не поражающие воображение, но заметные глазу, искавшему привычные следы разрушения. Земли, еще недавно изрытые, теперь аккуратно засеяны. Вдалеке виднелись невысокие, но крепкие дома с новыми крышами, а не груды развалин. По улицам сновал народ — не так много, как прежде, но уже значительно больше, чем сразу после катастрофы. Люди возвращались, обустраивались, пытались вдохнуть жизнь в то, что еще недавно казалось мертвым. Эта картина медленного, трудного, но неуклонного возрождения вызвала у группы молчаливое, глубокое облегчение. Они смотрели на все это, и тяжесть прошлого понемногу отступала, сменяясь тихой, осторожной надеждой. Но у причала их ждало нечто более важное, чем любые здания или поля. Едва сходни опустились и закрепились, как по ним, словно два вихря, помчались две знакомые фигуры. Габи и Фалько, повзрослевшие, вытянувшиеся, но с теми же горящими глазами, неслись вперед, не обращая внимания на окружающих. Их лица светились такими искренними, неподдельными эмоциями, что даже у самых сдержанных членов группы дрогнули сердца. Они прямиком бросились к Райнеру и Пик, словно магнитная сила тянула их именно к ним. — Райнер! Пик! — выкрикнула Габи, и ее голос, ставший чуть ниже и увереннее, все еще звенел детской радостью. Она первой достигла Райнера и почти влетела в его объятия, которые он раскрыл, присев на корточки. Его мощная фигура на мгновение полностью скрыла ее, но по его широкой спине было видно, как он дрогнул от этого напора, а его обычно суровое лицо расплылось в такой улыбке, которую многие, возможно, видели впервые. — Вы вернулись! — кричал Фалько, чуть более сдержанно, но не менее эмоционально обнимая Пик. Та, всегда такая невозмутимая, позволила себе обнять его в ответ, и на ее лице промелькнула та самая редкая, теплая улыбка, которую она берегла для очень немногих. Они стояли так, слившись в единую группу, — бывшие воины и их юные преемники. Пока длилась эта эмоциональная встреча, Жан и Конни, сойдя на берег, сразу же заметили другую, более сдержанную фигуру, чуть в стороне. Капитан Леви. Он выглядел почти так же, как и всегда — собранный, с непроницаемым выражением лица, в котором лишь легкая тень усталости вокруг глаз выдавала прошедшее время. Он пришел вместе с детьми, явно выполняя роль наблюдающего за ними, но предпочел остаться в тени, предоставив им возможность насладиться моментом. Жан и Конни, почти на автомате, выпрямились и синхронно, с привычной выучки, отдали честь. — Капитан! — почти хором произнесли они, и в их голосах звучало неподдельное уважение и та самая дисциплина, что въелась в кость за годы службы. Леви слегка поморщился, словно от легкой боли. Он махнул рукой, отмахиваясь от этого протокола, как от назойливой мухи. — Хватит уже этого, — произнес он своим характерным, немного хрипловатым голосом, лишенным всякого пафоса. — Я вам уже не капитан. Давно. Называйте просто Леви. Его взгляд был направлен куда-то мимо них, на воду в порту, будто он стеснялся этой демонстрации верности или считал ее неуместной в новой, мирной жизни. Но его слова услышал Армин, который как раз спускался по сходням последним, неся свой багаж и сумку Энни. Он подошел к группе, и на его лице играла легкая, но твердая улыбка. — Для нас вы всегда останетесь капитаном, сэр, — мягко, но не допуская возражений, парировал он. — Некоторые звания не имеют срока годности. Он не стал развивать эту тему, не стал говорить о том, сколько раз Леви спасал их жизни, сколько правильных решений принимал в по-видимому безвыходных ситуациях. Это было и так всем очевидно. Леви перевел на него свой острый, пронзительный взгляд. Он изучающе посмотрел на Армина, будто проверяя, не изменился ли он за время отсутствия, не растерял ли свою хватку. Затем он слегка кивнул, не то принимая этот комплимент, не то просто закрывая тему. — Как дела? — спросил он коротко, без предисловий, переходя к сути. Его всегда интересовали результаты, а не сантименты. Армин ответил таким же деловым, но уважительным тоном. — Есть прогресс. Есть трудности. Детали можем обсудить позже, в более подходящей обстановке, — он обвел взглядом шумный порт, полный посторонних глаз и ушей. — Сейчас… сейчас лучше просто побыть дома. В его словах не было уклончивости, лишь практичность и понимание, что не все разговоры стоит вести у всех на виду. Леви снова кивнул, на этот раз более удовлетворенно. Его взгляд скользнул по счастливым лицам Габи и Фалько, обнимающих Райнера и Пик, по Жану и Конни, которые уже начинали что-то оживленно рассказывать ему, жестикулируя, затем вернулся к Армину. — Ладно, — буркнул он. — Отдохните сначала. Потом обсудим...

...

Путь от порта до неброского домика Леонхартов пролегал по улицам, которые все еще хранили память о недавних разрушениях, но уже упорно зарастали новой жизнью. Армин шел рядом с Энни, но его шаги были неуверенными, почти запинающимися. Он то и дело порывался замедлить ход, его взгляд беспокойно скользил по окружающим домам, словно он искал повод свернуть куда-нибудь, задержаться, оттянуть неизбежное. — Энни, послушай, — начал он, и в его голосе звучала тихая, но настойчивая мольба. — Может, не стоит сразу? Ты только вернулась, он, наверное, устал, занят домашними делами… Мы можем зайти попозже, завтра, предупредить его… Это же слишком внезапно. Его пальцы нервно теребили ремешок её сумки через плечо. Все его дипломатическое красноречие, вся его способность убеждать целые народы, куда-то испарились, оставив лишь простую, несложную тревогу молодого человека, идущего на первую встречу с родителями своей девушки. Энни не удостоила его панику даже взглядом. Она просто крепче сжала его руку в своей — железной хваткой, от которой не было спасения, — и продолжила уверенно вести его вперед, как вела когда-то через тренировочные площадки. Ее лицо было спокойным и решительным. Все его доводы разбивались о ее молчаливую, непоколебимую уверенность. Она не спорила, не уговаривала. Она просто шла к своей цели, и он был вынужден следовать за ней. Вот и знакомый поворот, вот и их улица, вот и скромное крыльцо, на котором она провела столько часов в детстве, отрабатывая удары. Воздух здесь пахнет иначе, чем в порту — домашней пылью, старой древесиной и чем-то еще, что было безошибочно узнаваемо как запах ее отчего дома. Армин замер перед ступеньками, как вкопанный, его ноги отказались повиноваться. — Энни, правда, давай… — он не успел договорить. Энни отпустила его руку, поднялась на крыльцо и, не колеблясь ни секунды, трижды четко постучала в дверь. Стук прозвучал громко и неумолимо в вечерней тишине. Затем она обернулась, протянула руку и снова схватила Армина за запястье, притянув его к себе на ступеньку, так что он оказался стоящим прямо рядом с ней, плечом к плечу, не имея никакой возможности сбежать. Ее взгляд говорил ему яснее любых слов: «Никуда не денешься» Из-за двери послышались медленные, тяжелые шаги, скрип половиц. Щелчок замка, и дверь отворилась, раскрывая фигуру мистера Леонхарта. Он выглядел именно так, как его помнил Армин, — пожилой, немного сгорбленный, с усталым лицом, но в его глазах горел тот самый знакомый, острый и внимательный огонек. Он был в простом домашнем фартуке, в руках он держал тряпку — видимо, действительно был занят уборкой. Его взгляд сначала упал на Энни, и все его черты мгновенно смягчились, наполнились таким безграничным облегчением и нежностью, что Армину стало почти неловко быть свидетелем этого момента. — Дочка, — произнес он хрипловатым голосом, и в этом одном слове вместилась вся тоска разлуки. Он сделал шаг вперед и обнял ее крепко, по-отечески, не обращая внимания на Армина. Энни ненадолго прижалась к нему, ее обычно непроницаемая маска на мгновение растаяла, открывая дочь, вернувшуюся домой. Они перекинулись парой коротких, бытовых фраз — Все в порядке? — Да, пап. А ты? — Справляюсь. Ждал тебя каждый день, Энни. Затем мистер Леонхарт отпустил ее и, наконец, перевел свой взгляд на Армина, который стоял на ступеньке, чувствуя себя самым нелепым и лишним человеком на свете. Взгляд отца изменился. Из теплого и мягкого он стал оценивающим, холодным и слегка подозрительным. Он снял очки, протер их краем фартука, надел обратно, словно желая получше разглядеть нежданного гостя. — Командующий группы переговорщиков Арлерт, — произнес он ровным, лишенным всяких эмоций тоном. — Не ожидал вас видеть на пороге моего дома. По какому такому важному поводу вы почтили нас своим визитом вместе с моей дочерью? Какие-то срочные дела по вашей… дипломатической миссии? Его слова были облечены в форму вежливого вопроса, но в них явно сквозило недоверие и желание сразу обозначить дистанцию. Он видел в Армине не человека, а должность и напоминание о том мире, который едва не забрал у него дочь в бесконечные плаванья на чужие земли. Армин открыл рот, чтобы ответить что-то дипломатичное, смягчающее, найти какие-то слова, чтобы подготовить почву, но Энни снова опередила его. Она не стала ждать, не стала позволять отцу строить догадки. Она сделала шаг вперед, встала между ними, и ее голос прозвучал на удивление твердо и четко, без тени сомнения или стеснения. Она смотрела прямо на отца, и в ее глазах горела та самая стальная воля, которую он когда-то в нее вложил. — Пап, — сказала она, и ее слова повисли в воздухе, ясные и не допускающие неверные толкования. — Армин здесь не как командующий. Он здесь как мой возлюбленный. Мы встречаемся. Мы в отношениях. Она не повышала голос, не искала подходящих выражений. Она просто выложила факт, как выкладывают на стол козырь, зная, что он бьет все остальные карты. Наступила мертвая тишина. Мистер Леонхарт замер, его рука с тряпкой так и осталась приостановленной в воздухе. Его глаза расширились от неподдельного шока. Он перевел взгляд с непроницаемого лица дочери на покрасневшего, смотрящего в пол Армина, затем снова на Энни. Казалось, его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Воздух на крыльце стал густым и тяжелым, заряженным напряженным ожиданием того, что же последует за этой информационной бомбой, сброшенной с такой прямолинейной простотой. Слова Энни повисли в воздухе тяжелым, звенящим грузом. Казалось, само время на пороге скромного дома Леонхартов замерло, затаив дыхание. Мистер Леонхарт стоял неподвижно. Он медленно, с невероятным усилием, перевел свой взгляд с решительного лица дочери на Армина. Он смотрел на него уже не как на высокопоставленного незнакомца, явившегося с официальным визитом, а совершенно иначе — пристально, изучающе, почти что физически пытаясь разглядеть в этом молодом человеке с тревожными глазами того самого «возлюбленного», о котором только что заявила его Энни. Его взгляд скользил по его лицу, по его скромной одежде, по его нервозно сцепленным рукам, будто пытаясь найти зацепку, понять, что же в нем такого особенного, что смогло растопить лед в сердце его дочери. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он наконец смог издать какой-то звук. Он не произнес ни слова, лишь тяжело вздохнул, и этот вздох был полон такой сложной гаммы чувств — шока, недоверия, растерянности и какой-то глухой, спрятанной глубоко внутри надежды. Затем он молча, движением головы, показал им войти, отступив от двери и пропуская их в полумрак прихожей, пахнущий старой древесиной, воском и вареной картошкой. Они проследовали за ним в небольшую, скромно обставленную гостиную, где центральное место занимал простой деревянный стол, застеленный скромной скатертью. Мистер Леонхарт молча указал на стулья, сам опустился на свой, привычный, у кресла у холодной печки, и снова уставился на них, сложив руки на столе. Его пальцы были крупными и потёртыми от труда, и они слегка постукивали по дереву, выдавая его внутреннее напряжение. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Армин сидел, опустив глаза в пол, чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд отца Энни. Он готов был к вопросам о своих намерениях, о своей работе, о будущем, но не к той тишине, что давила сейчас на него, как физическая тяжесть. Наконец мистер Леонхарт заговорил. Его голос был низким, хриплым и на удивление спокойным, хотя в нем и чувствовалась сила. Он смотрел прямо на Энни, игнорируя на время Армина. — И как давно это… продолжается? — спросил он, тщательно подбирая слова. — И… ты уверена в своем выборе, дочка? Полностью уверена? В его вопросе не было упрека, лишь глубокая, отцовская озабоченность и желание защитить ее от возможной ошибки, от новой боли. Энни, сидевшая с невозмутимым, как всегда, видом, встретила его взгляд без колебаний. Она не стала ничего приукрашивать или смягчать. — Достаточно давно, чтобы быть уверенной, — ответила она ровно. Затем она сделала небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, и ее взгляд на секунду смягчился, обращаясь к воспоминаниям. — И мой выбор… он основан не на сиюминутных чувствах, отец. — Она перевела взгляд на Армина, и в ее глазах, обычно таких холодных, промелькнула тень чего-то теплого и беззащитного. — Ты же знаешь, где я была те 4 года....В темноте. В одиночестве. Но он… — она кивнула в сторону Армина, — он приходил. Все эти четыре года. Он сидел там, с другой стороны, и разговаривал со мной. Когда другие давно забыли. Он рассказывал мне о книгах, о море, о том, что происходит снаружи… он просто был там. Не зная, выйду я когда-нибудь вообще или нет. Не зная, слышу ли я его вообще. Но он приходил. Ждал. — Ее голос, всегда такой ровный, дрогнул на последнем слове, выдавая глубину пережитых эмоций. Она замолчала, опустив глаза на свои руки, лежавшие на столе. И когда она заговорила снова, ее голос стал тише, но в нем прозвучала такая искренняя, обнаженная убежденность, что даже Армин поднял на нее взгляд, пораженный. — И после этого… после четырех лет такого ожидания… у меня просто нет морального права сомневаться в этом человеке. Никакого. Ни капли. Он доказал свою верность не словами, а временем. Своим терпением. Своим… постоянством. Так что да, папа. Я уверена. Абсолютно. В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была другой — не напряженной, а задумчивой, тяжелой от осознания сказанного. Мистер Леонхарт сидел, не двигаясь, его взгляд был прикован к дочери. Он видел в ее глазах не юношеский максимализм, а взрослую, выстраданную уверенность. Он видел ту боль одиночества, которую она пронесла через годы, и того, кто стал для нее светом в этом одиночестве. Он медленно перевел взгляд на Армина, и на этот раз в его глазах уже не было прежней холодной подозрительности. Было сложное, тяжелое понимание и… уважение. Суровое, неохотное, но уважение. Он тяжело вздохнул, и казалось, с этим вздохом из него вышла часть старой, засевшей глубоко боли. Он покачал головой, не в знак отрицания, а скорее как человек, признающий неизбежность чего-то. — Четыре года… — прошептал он почти неслышно, больше себе, чем им. Затем он выпрямился на стуле и посмотрел на Армина уже прямо, по-мужски. — Ладно, — сказал он коротко. Его голос снова стал твердым, но теперь в нем звучала не враждебность, а серьезность. — Раз уж моя дочь так решила… и привела тебя сюда… — Он сделал паузу, выбирая слова. — Смотри же у меня, Арлерт, — его голос внезапно стал низким и грозным, в нем зазвучали отголоски былой силы. — Береги ее. Как зеницу ока. Если причинишь ей хоть каплю боли… если она из-за тебя хоть раз всплакнет… — Он не договорил, но его сжатые кулаки и суровый взгляд говорили красноречивее любых угроз. Это было не одобрение, не благословение. Это был наказ. Суровый, отеческий наказ, данный скрепя сердце, но данный. И в этом было все, что он мог предложить им в тот момент.

...

Дверь в ее комнату закрылась с тихим, но таким окончательным щелчком, что Армину на мгновение показалось, будто он оказался в ловушке. Комната была такой же, какой он ее помнил с того единственного визита — скромная, с узкой кроватью, простым комодом и окном, выходящим в сад. Теперь она была наполнена ее вещами, ее запахом — легким, едва уловимым ароматом мыла и чего-то еще, что было сугубо ее, Энни. Воздух здесь был густым и теплым, пропитанным тишиной, столь контрастирующей с напряженной атмосферой за столом несколько минут назад. Армин прислонился спиной к двери, как будто ища в ней опору, и выдохнул, снимая с себя невидимое напряжение прошедшего вечера. Его плечи наконец расслабились, а сердце, до этого бешено колотившееся в груди, начало успокаиваться. Энни, стоявшая посреди комнаты, сняла свой плащ и аккуратно повесила его на спинку стула. Затем она повернулась к нему, облокотившись о комод, и скрестила руки на груди. На ее лице играла легкая, едва заметная улыбка, а в глазах светилось странное сочетание нежности и насмешливого торжества. — Спасибо, — сказала она тихо, ее голос в тишине комнаты звучал особенно громко. — За то, что выдержал. Он… бывает сложным. В ее словах не было извинений за отца, лишь признательность за его терпение. Армин смущенно потупил взгляд, потирая заднюю часть шеи. — Да ну… что ты, — пробормотал он, чувствуя, как жар разливается по его щекам. — Я ничего особенного не сделал. Просто сидел и… старался не сказать ничего лишнего. Он же твой отец. Это… естественно, что он волнуется. Он пытался приуменьшить свои заслуги, списать все на обычную вежливость, как он всегда это делал, когда речь заходила о нем самом. Но Энни не позволила ему уйти в привычную скромность. Она оттолкнулась от комода и сделала пару шагов в его сторону, ее взгляд стал пристальным, изучающим. — Нет, Армин, — возразила она, и в ее голосе прозвучала твердая уверенность. — Ты был идеален. Терпеливый, вежливый, искренний. Ты слушал, ты не спорил, ты… — она слегка запнулась, подбирая слово, — ты был собой. И в этом ты всегда хорош. Во всем. Ее слова прозвучали не как комплимент, а как простая, неоспоримая констатация факта, как если бы она говорила о том, что трава зеленая, а небо синее. Армин попытался возразить, заставить замолчать этот непривычный для него поток похвалы. — Энни, пожалуйста, я… — он поднял руки в защитном жесте, но его взгляд встретился с ее. И он замер. В ее голубых глазах, обычно таких холодных и отстраненных, сейчас плескалось настоящее веселье, озорной, игривый огонек, который он видел так редко. Этот взгляд обезоружил его куда сильнее, чем любые слова. Он понял, что она не просто хвалит его; она дразнит его, наслаждаясь его смущением. Он попытался перевести разговор в более безопасное русло, спастись бегством в привычную для себя роль дипломата. — Я… я просто рад, что все прошло более-менее спокойно. Может, стоит теперь… — он сделал шаг к кровати, намереваясь сесть, просто чтобы занять себя чем-то, но не успел договорить. Энни закрыла расстояние между ними одним легким, стремительным движением. Она не стала ничего говорить. Просто поднялась на цыпочки, взяла его лицо в свои руки — ее прикосновение было на удивление нежным — и поцеловала. Это был не мимолетный, робкий поцелуй, а уверенный, полный скрытой страсти и того самого озорного вызова, что светился в ее глазах. Она целовала его так, словно хотела раз и навсегда заткнуть ему рот и остановить поток его неуверенных слов. Армин отшатнулся, как ошпаренный. Его глаза расширились от неплнимания. Он разорвал поцелуй, отпрянув назад, и прошептал, а точнее, просипел, полный ужаса. — Энни! Тихо! Твой отец… он же в соседней комнате! Он спит! Его взгляд метнулся к тонкой двери, за которой, как он знал, находилась комната мистера Леонхарта. Ему почудилось, что он уже слышит сквозь стены его грозное ворчание. Энни же лишь ухмыльнулась, ее губы тронула довольная, почти что хищная улыбка. Она не отступила ни на шаг. — Значит, нужно просто вести себя очень-очень тихо, — выдохнула она ему в ухо, ее голос стал низким, соблазнительным шепотом, от которого по его спине побежали мурашки. — Разве не этому нас учили? Бесшумное перемещение? Бесшумная нейтрализация цели? — она играла с ним, наслаждаясь его паникой и своим превосходством в этой ситуации. Армин залился густым румянцем, который, казалось, мог осветить всю комнату. Его сердце снова заколотилось, но теперь уже не от страха, а от чего-то совсем другого, более острого и запретного. — Нет, стой, мы не можем… это же неправильно… — пытался он протестовать, но его голос звучал слабо и неубедительно, больше похоже на стон, чем на возражение. Его слова были окончательно проигнорированы. Энни, не теряя своей уверенной улыбки, легким, но невероятно сильным движением толкнула его в грудь. Армин, застигнутый врасплох и ослабленный собственными противоречивыми эмоциями, не устоял и рухнул на узкую кровать, пружины под ним жалобно заскрипели. Прежде чем он успел опомниться или подняться, она уже была над ним, опустившись сверху на его бедра, приковывая его к месту. Ее вес был незначительным, но ее решимость — абсолютной. Она наклонилась над ним, ее светлые волны образовали вокруг них личный, интимный шатер, и снова поцеловала его — уже глубже, настойчивее, не оставляя места для возражений. И на этот раз его тихий стон, вырвавшийся в ответ, был уже не протестом, а полной и безоговорочной капитуляцией. Все его мысли об отце, о приличиях, о тонких стенах утонули в этом поцелуе, оставив лишь жгучее осознание того, что она права — нужно быть тише... Ее пальцы, ловкие и уверенные, медленно скользнули к воротнику его рубашки, нащупывая первую пуговицу. Ткань поддалась с тихим шелковым шорохом, открывая полоску кожи на его груди. Армин замер, его дыхание перехватило, когда он почувствовал прикосновение ее губ к его шее — влажное, горячее, настойчивое. Он знал, что она делает, и тихий, панический шепот сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать. — Энни… кто-нибудь… кто-нибудь из группы может заметить… Его взгляд снова метнулся к двери, словно он ожидал увидеть в щели под ней тень подслушивающего Конни или насмешливую ухмылку Жана. Энни оторвалась от его кожи, оставив на ней небольшое, алеющее пятно, и посмотрела на него с выражением легкого, почти что снисходительного сомнения. В ее глазах читалась насмешка. — И что? — прошептала она в ответ, ее голос был низким и полным уверенности. — Они все и так в курсе, что мы пара. А раз пара, то логично предположить, что мы занимаемся… — она сделала нарочитую паузу, наслаждаясь его смущением, — …сексом. Это слово, произнесенное ее прямым, лишенным всяких прикрас тоном, прозвучало в тихой комнате как выстрел. Армин аж вздрогнул, его лицо залилось густой краской. — Энни, пожалуйста, — застонал он, пытаясь прикрыть ей рот рукой, но она ловко уклонилась. — Не говори так… откровенно. Она рассмеялась тихо, почти беззвучно, и ее смех был похож на шелест шелка. — Откровенно? — повторила она, наклоняясь к нему так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Милый, за стенкой мой отец. А тут мы. И ты уже… — она намеренно медленно провела ладонью вниз по его животу, чувствуя, как напряглись его мышцы, — …совсем готовый. В доказательство своих слов она мягко, но недвусмысленно поводила бедрами, прижавшись к нему еще теснее. Ткань их одежды была тонким, досадным барьером, и сквозь нее он чувствовал всю ее теплоту, а она не могла не почувствовать твердую, напряженную выпуклость в его штанах, ясно говорящую о его состоянии. Его протесты замерли на губах, растворившись в тяжелом, прерывистом дыхании. Стыд и желание вели в нем яростную борьбу, но желание, подогретое ее настойчивостью и ее близостью, явно брало верх. Его руки, до этого беспомощно лежавшие по сторонам, наконец поднялись и потянулись к ней. Его пальцы дрожали, когда он помогал ей снять ее собственную одежду — простую хлопковую майку, затем что-то еще, пока она не осталась перед ним такой, какой он видел ее лишь несколько раз — хрупкой, удивительно прекрасной и полностью ему доверяющей. Затем он сел кровати, и она, не отрывая от него своего темного, полного желания взгляда, опустилась к нему на колени обратно, устроившись верхом на его бедрах. Их голые тела прижались друг к другу вплотную, кожа к коже, и от этого контакта по телу Армина пробежала дрожь. Он знал, что нельзя торопиться. Даже сейчас, на грани потери контроля, его забота о ней брала верх. Одной рукой он придерживал ее за спину, а пальцы другой руки, осторожные и нежные, двинулись вниз, к самой сокровенной ее части. Он искал, нашел влажную теплоту и начал мягко подготавливать ее, растягивать нежные складки, чтобы не причинить ей боли. Энни не оставалась пассивной. Она содействовала ему каждым движением своих бедер, тихо постанывая ему прямо в ухо, ее горячее дыхание обжигало его кожу. Когда волны удовольствия нарастали, она прикусывала его за плечо, глуша собственные звуки, оставляя на коже не только следы поцелуев, но и легкие отметины зубов. Армин чувствовал, как его собственное тело горит, давление в ширинке стало почти невыносимым, но он продолжал, сосредоточившись только на ней, на ее удовольствии, на ее готовности. И тогда она снова перехватила инициативу. Ее рука легла на его, останавливая его движения. Она откинула его назад на кровать, ее взгляд горел решимостью. Ловко, почти одним движением, она расстегнула его ремень, пуговицу на штанах, молнию. Прохладный воздух комнаты коснулся его обнаженной кожи, а затем ее пальцы обхватили его напряженный, горячий член. Он ахнул, запрокинув голову на подушку, полностью отдаваясь ей. Энни приподнялась над ним, направляя его внутрь себя, и медленно, контролируя каждое движение, опустилась на него, принимая всю его длину. Она замерла на мгновение, привыкая к ощущениям, а затем начала двигаться — медленно, плавно, задавая ритм своими бедрами, сидя на нем сверху. Армин не в силах был ничего делать, кроме как смотреть на нее, на ее прекрасное лицо, на полузакрытые глаза, на губы, приоткрытые в беззвучном стоне. Его руки легли ей на бедра, мягко придерживая, помогая ей в ее движениях, но позволяя ей главенствовать. Он прикусил свою губу до крови, стараясь сдержать рвущиеся наружу стоны, превращая их в прерывистое, тяжелое дыхание. Энни, чувствуя его приближающуюся кульминацию, наклонилась к нему, прижалась губами к его уху и снова, тихо, но очень четко, прошептала его имя, выводя его из последних сил. Это стало последней каплей. Волна оргазма накатила на нее первой, когда она почувствовала как он по-свойски провел по низу ее живота своей теплой подрагивающей рукой. Арлерт почувствовал, как внутри нее все сжалось вокруг него, и это свело его с ума. В последний момент, помня об осторожности, он попытался отстраниться, аккуратно выходя из девушки и кончая на себе на живо. Они замерли, их тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Энни медленно опустилась на него, прижавшись головой к его плечу, а он обнял ее, чувствуя, как бешено стучит ее сердце в унисон с его. Никаких слов больше не было нужно. Истекающие силы, удовлетворение и глубокая, всепоглощающая нежность медленно убаюкали их, и они так и заснули в этом положении.